Книга После развода. Ненужная любовь, страница 15 – Катя Истомина

— Не говори так, пожалуйста, — больше для проформы говорю это.

И винить ведь их не могу. Они любят отца, верят в чудо. Они ведь маленькие по сути, всегда под защитой. Им не о чем было переживать. Сейчас им страшно в новой реальности, и они естественно хотят возвращения в старый привычный мир.

— А как мне говорить, мам? — ее голос дрожит от обиды и злости, которые она старается сдержать. — Он нам неделю названивал каждый день, как сумасшедший, заходил, смотрел на тебя такими глазами… а теперь опять пропал. Как будто отбыл какую-то повинность, очистил совесть и теперь свободен. Ему лишь бы убедиться, что ты не померла из-за него, а как мы там, что с нами, уже не его проблема и не важно.

Амина поднимает на меня свои большие глаза полные слез, и в них столько боли и непонимания, что у меня сердце сжимается.

— Мамочка, а папа нас правда больше не любит? — шепчет, и ее голосок предательски подрагивает. — Он же обещал, что будет приезжать. Он клялся, что будет всегда с нами. Он обещал…

Сердце разрывается на части от этой детской, такой искренней боли. Я отставляю чашку и обнимаю их обеих, прижимая к себе, пытаясь хоть как-то защитить их от этого жестокого мира.

— Девочки мои, мои хорошие, нет. Конечно, нет. — Папа вас очень любит, он вас обожает. Просто у него… сейчас такой сложный период в жизни. Очень много работы. Появились новые заботы, о которых мы не так давно с вами узнали, обязанности. Он обязательно вам перезвонит. Обязательно. Все наладится, все образуется. Все будет хорошо.

Говорю это, но сама не верю, что что-то образумится. Мы привыкнет, адаптируемся, перестанем ждать и надеяться. Вот что будет.

Мы просто научимся жить без него с нашей болью, и в какой-то момент забудем про нее вовсе.

мы все молчим. Анжелика смотрит в окно на темнеющий двор, на огни в окнах других домов, где, наверное, живут нормальные семьи.

— Мам, а давай уедем отсюда, — неожиданно, очень тихо предлагает она, и голос ее звучит не по-детски серьезно и устало. — Просто возьмем и уедем. Куда-нибудь, где нас никто не знает. В другой город. Или хотя бы в другой район, подальше отсюда.

— Уедем? — переспрашиваю, как бы не сразу понимая смысл ее слов.

— Да, — тут же подхватывает Амина, оживляясь и хватая меня за рукав. — Здесь везде пахнет папой, а его нет. И здесь все, абсолютно все напоминает о нем. И эти дурацкие розы под окном, которые он тебе сам сажал. И его кабинет пустой, который как будто ждет его. И даже воздух тут какой-то другой. Я не хочу тут больше жить, мам. Пожалуйста.

Я смотрю на них, на свою старшую, которая пытается быть сильной и взрослой, но в глазах у которой одна сплошная, непрожитая боль, и на младшую, которая ищет спасения в простом, детском бегстве, и понимаю, что они абсолютно правы.

Этот дом больше не наш. Он пропитан, прожжен воспоминаниями, которые теперь отравлены и превратились в яд.

Здесь каждая вещь, каждый уголок, каждая тень кричит о предательстве, о лжи, о сломанной жизни.

Я делаю глубокий, очень глубокий вдох, собираюсь с мыслями и принимаю самое простое, самое ясное и самое правильное решение за все последнее время.

— Хорошо, — говорю сначала тихо, а потом увереннее, глядя им прямо в глаза. — Мы уедем.

Надя

Тошнота накатывает уже третье утро подряд, противная, мерзкая, и такая до ужаса знакомая и пугающая. Слабость валит с ног уже в районе недели, голова кружится, будто после долгой и изматывающей болезни.