Книга Больше, чем сделка, страница 113 – Рина Беж

Прикусила губу и постаралась подавить панику, потому что то, что происходило с моим организмом, вряд ли было нормой.

ИРИНА

Тихий стон Ольки растворяет перед внутренним взором прошедшие пять дней ада, отдаляет их, делая тусклыми и нечеткими, и будто в ледяную воду головой окунает – возвращает в реальность.

— Тш-ш-ш, моя хорошая. Ты в безопасности. Я с тобой, – едва касаясь неповрежденных участков кожи, скольжу пальцами по хрупкому плечу подруги. До спины дотрагиваться пока не смею. На нее даже смотреть больно. – Потерпи. Сейчас я обработаю твои раны.

— Ира? – подружка резко поворачивает голову в мою сторону, распахивает ресницы, смотрит дикими, слегка расфокусированными зрачками, тяжело сглатывает. – Отпустил?

Надежда в ее голосе почти сваливает с ног. Столько в ней света и веры в лучшее.

Только порадовать нечем.

— Нет, Оль, – мотнув головой, дергаю губами. Надо бы улыбнуться, но кажется, мы обе забываем, как это нужно делать. Быстро, однако, стирается хорошее, а плохое… нет, не думать… еще успеется. – Проведать тебя отпустил… и лекарство дал.

Веду подбородком, указывая на ковш с теплой водой и небольшой тюбик ранозаживляющей мази.

— В обмен на что?

А вот и суровая правда жизни. Подруга права, от мерзавца снега зимой за просто так не допросишься. Предприниматель грёбанный, чтоб его бешеная собака покусала, выставил условия, на которые я согласилась.

— Это неважно, – отмахиваюсь и, глянув в сторону окна, где уже во всю припекает утреннее солнце, настаиваю. – Рано еще совсем, Оль, поспи.

— Ира, – не сдается Сорокина, кряхтя, поворачивается и давит голосом. – Говори… иначе… – дышит тяжело, сжимая зубы, – иначе не дам себя лечить.

Упрямица! У нее порезы едва-едва корочкой покрылись, того гляди лопнут и снова кровить начнут, и из-за этого шрамы вполне возможно останутся, а она из-за меня переживает. Не могу я этого допустить.

Царапаю зубами верхнюю губу, отвожу взгляд, признаюсь:

— Самолет у него вечером, Оль. Частный рейс. Прямёхонько в его Тмутаракань. Я обещала вести себя хорошо, садясь на борт, и никоим образом не привлекать внимание.

— Ради гребанной банки мази? – рычит.

В глазах такие злые искры вспыхивают, отшатнуться хочется. Хорошо еще, что в порыве гнева чистую воду не расплескивает и банку не разбивает. Сейчас нервы у всех на пределе, и страх не только через слезы выходит, но и через агрессию.

— Ты – дура? Ты же там погибнешь, Ир-ра! Нельзя тебе лететь. Нельзя, понимаешь? – дергает за платье, в которое я шейхом обряжена. – В России еще есть шанс, а там. Кукла бесправная – это максимум.

Молчу. Понимаю. Всё понимаю.

А она моргает, моргает. Борется со слезами, хочет выглядеть грозной. Но проигрывает. Крупные капли набухают, повисают прозрачными хрусталиками на темных ресницах, скатываются по щекам.

— Олька… – сиплю, желая успокоить, но не понимаю, как.

У меня самой видимость туманится и размывается. Слабая, тоже не могу сдержаться. Распахиваю рот, делая судорожный вдох, и некрасиво хлюпаю носом.

— Оль, не сердись, пожалуйста…

На коленках подбираюсь к ней поближе, протягиваю руку. Отшатнется? Нет?

Нет. Льнет. Аккуратно притягиваю темноволосую голову к груди и глажу по слипшимся от пота прядкам, пропуская их сквозь пальцы.

— Прости меня, хорошая моя. Это я во всем виновата, – шепчу, изо всех сил стараясь сдержать дрожь.