Книга Развод в 45. Богатые тоже платят, страница 30 – Рина Беж

Демонстрирует мне белоснежную улыбку.

— Тогда, Виктория, когда стал больше тебя зарабатывать, ясно?

— Вполне.

Киваю, делая мысленную пометку выяснить все возможное про доходы своего благоверного.

— И мне вполне всё ясно! — выкрикивает Ришка. Спрыгнув со стула, отчего тот заваливается на бок, она убегает прочь. — Предатель! Ненавижу!

— Папа, ты меня разочаровал, — спокойно произносит Лана, поднимаясь на ноги. И вслед за младшей сестрой покидает кухню.

Закрыв глаза, Бардин растирает лицо ладонями, а когда перестает, отчитывает меня, как нашкодившего щенка:

— Довольна? Добилась своего? Теперь из-за твоего поганого языка одна наша дочь будет страдать! А вторая меня ненавидеть! Какая же ты, Вика… сука!

— Такой я стала, живя с тобой, дорогой, — парирую, улыбаясь.

Да, Бардин. Теперь я тебе часто буду улыбаться. Чтоб ты бесился и зубами от злости скрежетал.

А слез… слез моих ты не увидишь.

Ни за что.

ВИКТОРИЯ

Задерживаться в компании человека, которого искренне и глубоко презираю, нет ни малейшего желания. И на посуду плевать, позже помою.

Оставив все, как есть, покидаю кухню и иду к лестнице на второй этаж.

— Мы не договорили, Вика, — летит твердое в спину.

— Ошибаешься, Толя. Всё важное, мы друг другу уже сказали, — бросаю, даже не обернувшись.

— Хочешь сказать, что это всё? Между нами?

Поднявшись на третью ступень, всё-таки останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.

— А ты решил, что обзавелся безлимиткой на грехи? — выгибаю бровь. — Уверовал, что будешь беззаботно срать там, где ешь, а родные тебе лишь погрозят пальчиком, пожурят: «Ай-ай-ай, как нехорошо!» и успокоятся? Нет, Анатолий. Этому быть не суждено.

— Уверена? Не пожалеешь потом?

Смотрит на меня исподлобья. Ноги широко расставлены, руки в карманах брюк. Еще совсем недавно мой, а теперь совершенно чужой мужчина.

— Абсолютно уверена, — произношу твердо. — И нет, я не пожалею.

— Ну-ну.

Какой же он самоуверенный. Сейчас даже слишком.

Тяжело вздохнув, лишь на пару секунд отворачиваюсь в сторону, а потом снова смотрю ему в глаза:

— Видишь ли, какая штука, Толя, — говорю неторопливо. А вдруг дойдет?! — Все это время ты жил, удовлетворяя свои потребности и не думая о моих чувствах. Но когда понял, что наши картины мира не совпадают, ты должен был мне об этом сказать. До того, как пойти налево, ты должен был набраться смелости и предоставить мне право выбора — остаться с тобой гулякой или уйти. Ты же оказался слабаком. Сла-ба-ком, действовавшим за спиной. Ты промолчал. И вместо того, чтобы открыто это признать, сейчас ты бросаешь мне в лицо, что я — старая, что у тебя свой образ жизни и что мне остается лишь смириться с этим и принять твои условия. Но я этого не сделаю. Никогда. Сказать почему?

— Ну, скажи?

— Всё просто. Я обнаружила, что люблю себя сильнее, чем тебя.

— Вот как?

— Да. И это правильно. Так и должно быть. Нельзя растворяться в другом человеке, потому что тому это не нужно. Он будет этим лишь пользоваться. И ты, Толя, мной пользовался. Бессовестно. Нагло. Грубо. Непорядочно. Но больше этого не будет.

— Слишком много слов, Вика… — ухмыляется он, — вода, вода, одна вода...

— Ну извини, — усмехаюсь в ответ, — не только тебе одному по ушам нам ездить.

Задел ли он меня своим замечанием?