Книга Развод. Ты назвал нашего сына чужим, страница 102 – Ева Найт

— Ты ведь знаешь, что можно сделать? — спрашиваю я, когда дверь закрывается.

— У меня есть два варианта. У его инженера, скорее всего, четыре.

— И молчишь? — Я не скрываю удивления.

— Он сказал, что помощь пока не нужна.

В голосе нет обиды. Только привычное усилие, уже давно переставшее быть подвигом.

Следующие три дня Максим отвечает в семейном чате односложно. Пишет, что заказали повторное обследование, потом что под фермой нашли ещё старый канал для воды. Его руководитель подключает специалиста по металлу. Бывший преподаватель из Милана присылает похожий узел. Коллега предлагает перенести часть нагрузки на новую раму.

В семейном чате всплывают фамилии людей, которых мы никогда не видели. Инженер Рита присылает расчёт в половине второго ночи. Лука из Милана рисует узел на салфетке. Руководитель Максима отменяет встречу с инвестором, пока не придут результаты обследования. Я читаю и понимаю, что сын уже давно не один на один с задачей. Он собрал эту команду без Кирилловой записной книжки.

На четвёртый вечер мы вскрываем последнюю коробку из старого дома. Она простояла в кладовой почти два года, потому что на крышке моей рукой написано «разное», а это самое опасное название.

Под школьными грамотами лежит кружка без ручки. Кирилл подарил её Максиму в первый день стажировки; ручка отвалилась перед защитой.

— Ну всё, теперь точно выбрасываем, — говорю я.

— Спроси хозяина.

Я фотографирую кружку и отправляю Максиму. Ответа нет. Кирилл ставит её на стол, всё ещё на сложенную вдвое грамоту за девятый класс.

На дне коробки звякает ключ от старого дома. Я машинально кладу его в карман, потом вспоминаю, что завтра новые владельцы меняют замки. Достаю, несу к мусорному ведру и не выбрасываю. Оставляю рядом с кружкой.

— Жалко? — спрашивает Кирилл.

— Да. Но обратно не хочу.

— Я тоже, — отвечает Кирилл.

В пустой комнате Максима новые хозяева уже закрасили отметки роста. У меня осталась фотография стены. Иногда я увеличиваю её и вижу рядом с последней чертой Кириллову приписку карандашом: «сутулился». От этого одновременно хочется смеяться и плакать.

Телефон Кирилла звонит среди разложенных фотографий. На экране — имя Максима.

— Ответишь? — спрашиваю я.

— Конечно.

Он берёт аппарат не сразу: сначала снимает с него прилипший уголок старого снимка. Там Максим лет в семь, без переднего зуба, держится за нашу общую руку.

Кирилл принимает вызов.

— Да, Макс.

Из динамика доносится грохот, кто-то требует каску. Потом сын отходит в сторону, и становится тише.

У него есть инженер, руководитель, коллеги и два преподавателя в другой стране. Ему не нужно звонить владельцу чужого для него бюро. Кирилл давно ничего не может дать ему автоматически — ни место, ни победу, ни готовый ответ.

Максим всё равно звонит.

— Пап, у тебя десять минут есть?

Через год Максим возвращается из Милана с чемоданом, который не закрывается, и тремя предложениями о работе.

В аэропорту он выходит последним. Потом двери разъезжаются, и Максим появляется с чемоданом на трёх колёсах. Четвёртое он несёт в руке.

— Даже не спрашивай, — говорит вместо приветствия.

— Я куплю тебе нормальный чемодан.

— Мам, сначала обними, — просит Максим.

Я обнимаю. Он стал худее, волосы отросли, на запястье незнакомые часы. Пахнет аэропортом, кофе и тем же шампунем, который стоял у нас дома. Через моё плечо Максим видит Кирилла.