Книга Предатель. У нас все было, страница 76 – Марина Румянцева

— И вы... — голос дрожит, — вы пришли сказать мне это? Почему?

Она открывает глаза, и в них такая боль, что у меня перехватывает дыхание:

— Потому что я была слепа. Слепа любовью к сыну, которого я воспитала. Я не хотела верить, что он способен на такое. Оправдывала его, защищала, помогала... Господи, я помогала ему! — её голос срывается на крик. — Я давала деньги, арендовала машину, закрывала глаза на все его ложь. А он... он хотел убить моих внуков!

Снимаю цепочку, открываю дверь полностью. Анна Петровна стоит на пороге, сломленная, рыдающая, совсем не похожая на ту властную, холодную женщину, которой была всегда.

— Входите, — говорю я тихо.

Она заходит, и я веду её на кухню. Дети смотрят на бабушку с опаской, но я киваю им — всё в порядке.

— Идите в свою комнату, поиграйте, — прошу я. — Мне нужно поговорить с бабушкой.

Они послушно уходят, хотя Петя оглядывается, явно беспокоясь. Когда дверь в детскую закрывается, я наливаю Анне Петровне воды, сажусь напротив.

— Расскажите всё, — говорю я. — С самого начала.

И она рассказывает. О том, как Миша менялся последние годы. Становился жестче, холоднее, расчетливее. Как жаловался, что я "душу его", что дети "слишком требовательны", что Света и Сережа "висят на шее". Как он намекал, что хочет начать все заново, без "балласта прошлого".

— Я не понимала, что он имеет в виду, — шепчет она, теребя в руках платок. — Думала, просто стресс от работы, от сложностей в личной жизни. Я успокаивала его, давала деньги, помогала... Господи, как же я была слепа!

— Когда вы поняли? — спрашиваю я. — Что он действительно опасен?

— Когда его арестовали. Когда я увидела доказательства — страховку, бензин в машине, все эти улики... Но даже тогда я не хотела верить. Убеждала себя, что это ошибка, подстава, что моего мальчика оклеветали.

Она поднимает на меня глаза, полные слёз:

— А вчера он позвонил и сказал правду. Холодно, спокойно, без раскаяния. Что да, он это сделал. Что жалеет только об одном — что вы выжили. Что если бы все получилось, он бы получил страховку, избавился от семьи, начал новую жизнь где-нибудь в Европе.

Тошнота подкатывает к горлу. Жалеет, что мы выжили. Мои дети. Его дети. Он жалеет, что они живы.

— И вы пришли сюда, чтобы что? — спрашиваю я, стараясь держать голос ровным. — Извиниться? Искупить вину?

— Я пришла предупредить вас, — она наклоняется ближе, её голос становится срочным. — Миша что-то планирует. Я чувствую. Он слишком спокоен для человека, которому грозит пожизненное. Он сказал... он сказал: "Не волнуйся, мама. Я все еще контролирую ситуацию."

Холод разливается внутри.

— Что это значит?

— Не знаю. Но я боюсь. Боюсь, что он снова что-то задумал. Что может навредить вам, детям...

Она хватает меня за руку, её пальцы холодные и дрожащие:

— Пожалуйста, будьте осторожны. Я знаю, я не имею права просить вас о чём-либо после всего, что сделала. Но пожалуйста, защитите детей. Моих внуков.

Смотрю на неё — на женщину, которая была моим врагом последние месяцы. И вижу только несчастную старую мать, осознавшую, что вырастила монстра.

— Я всегда защищаю своих детей, — говорю я твёрдо. — Всегда.

Она кивает, встаёт, вытирает слёзы.

— Я ухожу. Не буду больше беспокоить вас. Просто... знайте, что я больше не на его стороне. Впервые за всю жизнь я не на стороне своего сына.