Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 14 – Андрей Любимов

Здесь было сердце аптеки. Не витрина, не прилавок, не аккуратные баночки для покупателей, а тот скрытый внутренний мир, где решалось, что отпускать, кому доверять, какие рецепты повторять, а какие — запирать. Она сняла с полки первую тетрадь, вторую, третью. Почерк — тот же. В некоторых книгах обычные прописи, в других — снова шифр. На одной обложке стояло: «Частные заказы». На другой — просто буква «К».

Елизавета открыла последнюю и почти сразу поняла, что держит именно то, что нужно. Здесь записи были короче, но точнее. Даты. Имена. Суммы. Отдельные условные знаки, повторяющиеся из страницы в страницу. Оболенская занимала в этой тетради не одну строку и даже не две. Княгиня делала заказы месяцами. Причём последние касались не только укрепляющих капель, как следовало из внешней книги, но и чего-то ещё, скрытого за условным обозначением «сер. № 4» и знаком в виде перечёркнутой звезды.

Елизавета провела пальцем по строке. Что это могло быть? Сердечное средство? Серебряный состав? Четвёртая серия? Или внутренний код Воронцовой?

Она уже собиралась перелистнуть страницу, когда из лавки донёсся голос клиента. Мужской, раздражённый, требовательный.

— Эй! Есть кто живой?

Елизавета быстро поставила тетрадь обратно, прикрыла дверцу и вышла к прилавку.

Покупателем оказался отставной капитан с воспалёнными глазами и простуженным носом, за ним стояла молодая женщина в дешёвом пальто, держащая за руку сонного ребёнка. Потом пришла кухарка из соседнего дома за порошками от головной боли, затем конторщик за микстурой от кашля. Утро втащило аптеку в ритм, не спрашивая, готова ли хозяйка. И это оказалось на удивление спасительным. Среди весов, пузырьков, мерных ложек и коротких вежливых фраз Елизавета почувствовала почву под ногами. Да, названия здесь были старше, меры — иные, а посуда тяжелее привычной. Но сам принцип оставался прежним: слушай внимательно, смотри точнее, не обещай лишнего.

К полудню она уже лучше понимала не только аптеку, но и Лизу.

Та работала много, экономила на всём, предпочитала держать дела в собственных руках и явно не доверяла людям. Это чувствовалось в каждой подписи, в том, как были разложены ключи, в дублирующих друг друга книгах, в потайной кладовой, даже в том, что деньги из кассы хранились не одним мешочком, а тремя, разделёнными по назначению. Упрямство. Осторожность. Постоянное ожидание удара.

И всё же кое-что не сходилось. При всей скрытности Лиза зачем-то оставляла шифрованные записи в доступном месте. Словно торопилась. Или словно не предполагала, что у неё отнимут время.

Ближе к вечеру пришла Агафья Петровна — та самая соседка, о которой говорил Яков Матвеевич. Полная, благообразная вдова с гладко зачёсанными седыми волосами и мягким голосом. Она принесла куриный бульон в жестяной кастрюльке, свежие пирожки и такой внимательный взгляд, что Елизавете пришлось собраться.

— Ну-ка, покажитесь, душечка, — сказала Агафья Петровна, ставя свёрток на стол. — Господи, да на вас лица нет. Явно рано встали.

— Дела не ждут.

— Дела, — повторила соседка с тем особым оттенком, с каким старшие женщины произносят слово, когда хотят сказать совсем другое: «знаю я ваши дела». — А голова ваша ждёт? Лёгкие ваши ждут? После ледяной воды надо лежать, а не клиентов принимать.