Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 51 – Андрей Любимов

Это было сказано тихо. Без обвинения. И оттого почти невыносимо.

Елизавета отвела взгляд первой.

— И всё же вы продолжаете со мной говорить, — сказала она.

— Потому что независимо от того, кто вы и как оказались в этой коже, вас хотят убить те же люди, что убили мою тётку. Этого мне достаточно для союза. Но не для доверия.

Она подняла на него глаза.

— Это самое разумное, что я слышала за последние дни.

— Вот и хорошо.

Они стояли теперь слишком близко для пустой вежливости и слишком далеко для любой нежности. Между ними были смерть, шантаж, семейная гниль, чужое имя и обоюдная наблюдательность. И именно в этом тесном, неудобном пространстве что-то начинало работать не вопреки, а благодаря опасности.

— Значит, вы допускаете, что Лиза могла шантажировать вашу тётку, — сказала Елизавета. — Или людей вокруг неё.

— Да.

— И в то же время княгиня писала: «Лизе доверять можно, но…»

— Вот именно это «но» и решает всё.

Елизавета опустила взгляд на переписанную записку у себя в руках. Если Лиза и правда брала деньги за молчание, почему княгиня всё же оставила ей — или для неё — такую странную степень доверия? Возможно, потому что знала: Лиза опасна, но пока ещё не враг. А возможно, потому что кто-то очень хотел, чтобы Лиза выглядела именно так.

— У вас есть ещё что-то? — спросила она.

Алексей вынул второй лист. На этот раз настоящий: мятая расписка, подписанная почти неразборчиво. Сумма небольшая, но для аптеки ощутимая. Внизу стояло: «Получено в счёт молчания. Л. В.»

— Это подделка, — сказала Елизавета сразу.

— Почему?

— Потому что человек, который действительно берёт деньги за молчание, не пишет это словами. А человек, который хочет выставить другого шантажистом, пишет именно так.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Тётка говорила почти то же самое, — сказал он.

— Тогда зачем вы мне это показываете?

— Чтобы вы понимали: даже если Лиза не вымогала деньги сама, кто-то очень старательно строил её образ как удобной виновной ещё до смерти.

Это меняло многое. И ничего не облегчало.

Елизавета провела большим пальцем по смятому краю расписки. Значит, до неё в этом теле уже жила женщина, которая слишком много знала, ходила на встречи, интересовалась списками клуба и, возможно, брала чьи-то деньги. Виновна она была или её только делали виновной — пока неясно. Но её роль в деле внезапно стала куда темнее и живее.

— Мне нужно увидеть всё, что княгиня собирала на Лизу, — сказала она.

— Это опасно.

— После ночи в аптеке этот довод больше не работает.

— Не для вас. Для меня.

Она подняла голову.

— Что именно?

— Если вы узнаете всё и окажетесь не тем человеком, за кого я вас сейчас принимаю, вы сможете уничтожить меня быстрее любого из моих родственников.

Он сказал это почти шёпотом. Не потому, что боялся стен. Потому что это и было признанием — самым близким к доверию, какое только возможно между двумя людьми, которых свела не близость, а угроза.

Елизавета долго не отвечала.

Потом сказала:

— А если я скажу, что у меня нет ни малейшего желания вас уничтожать?

— Я поверю. На пять минут.

— Щедро.

— На десять, если вы перестанете смотреть так, будто собираетесь спорить с каждой моей фразой.

Она бы, наверное, ответила резко. Но в этот момент впервые за всё время после попадания в чужое тело ощутила не просто усталость, а странную, почти болезненную возможность опереться — не на силу, не на романтическую защиту, а на чьё-то равное усилие думать рядом.