Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 57 – Андрей Любимов

— Вы всё чаще говорите так, будто верите мне, — сказала Елизавета.

— Нет, — ответил он. — Я всё чаще вижу, что лгать подобным образом невозможно даже для очень хорошей актрисы.

— Успокаивает.

— Меня — не особенно.

Он подошёл на шаг ближе. Не так, чтобы касаться. Но достаточно, чтобы ей пришлось поднять голову чуть выше.

— Я не знаю, кто вы, — сказал Алексей тихо. — Но я знаю, что вас уже пытались убрать тем же способом, каким убирают неудобных людей в этой истории. И я знаю, что с тех пор вы идёте вперёд, хотя могли бы бежать. Этого достаточно, чтобы не оставить вас одну с этим.

Это не было признанием в нежности. И именно поэтому задело сильнее.

Елизавета отвела взгляд первой. Не от смущения. Скорее от того, что в последние дни любой человеческий жест без расчёта стал почти опаснее угрозы.

— Нам нужно найти портрет, — сказала она.

— Да.

— И понять, где Лиза держала не только письма, но и реальные вещи.

— Тоже да.

— И сделать это быстро.

— Потому что?

Она взглянула на разложенные письма.

— Потому что кто-то уже знает: до конца Лиза не дошла. А значит, может начать искать там, где теперь живу я.

Он не успел ответить.

Из лавки донёсся короткий стук. Не в дверь с улицы — внутри, в жилой части, будто что-то небольшое ударилось о пол. Оба замерли одновременно.

Елизавета первой пошла к занавеси. Алексей — за ней, бесшумно, почти вплотную. В маленькой комнате за прилавком было полутемно: только огонь из печи и слабый отсвет лампы из лавки.

На полу у её кровати лежал небольшой предмет.

Овальная рамка.

Елизавета опустилась рядом быстрее, чем успела подумать. Это был портрет — миниатюра в старой позолоченной оправе. Мужчина лет пятидесяти, в форменном мундире прошлого десятилетия, с холодными глазами и тонким ртом. Не семейная безделица. Что-то в этом лице было слишком надменным и слишком живым, будто художник написал не память, а предупреждение.

Сзади к картону был приколот узкий листок.

Руки у неё неожиданно похолодели. Она сняла бумагу и развернула.

Там было написано всего два слова.

«Следующая ты».

На этот раз даже Алексей не заговорил сразу. Тишина в маленькой комнате стала такой густой, что Елизавета слышала собственное дыхание и слабое потрескивание дров.

Портрет лежал у неё на коленях.

Значит, кто-то уже вошёл в её комнату, пока они были в двух шагах и читали чужую прошлую жизнь. Кто-то принёс именно ту вещь, о которой они только что говорили. И кто-то знал достаточно, чтобы не просто угрожать, а отвечать им почти вживую.

Елизавета медленно подняла глаза на Алексея.

— Теперь, — сказала она очень тихо, — я действительно расследую не только убийство княгини.

И впервые за всё время ей стало по-настоящему ясно: в этом теле мёртвой была не только прошлая Лиза Воронцова. В этом теле теперь охотились и на неё.

Траурный приём в доме Оболенских начинался в шесть, но к полудню этот день уже пах не скорбью, а подготовленным представлением.

С самого утра по Гороховой ползли слухи, что в особняке будут принимать не только родню, но и «самых близких друзей дома», что княгиня при жизни сама терпеть не могла подобной пышности, что завещание вот-вот всплывёт, что племянник держится слишком спокойно, а аптекарша, которую то ли вызывали перед смертью, то ли уже считают виновной, будто бы тоже там появится. Люди рассказывали всё это с наслаждением, какое бывает у тех, кто слишком далёк от настоящей беды и потому охотно делает из неё вечерний разговор.