Книга Ссылка для двоих: спасти душу демона, страница 13 – Марьяша Ришелье

Хруст.

Тишина.

Только Кика всхлипывает где-то в углу. И Пес, который, оказывается, вернулся, стоит в дверях подсобки, белый как мел, и смотрит на кровавое месиво, которое было нашим баром пять минут назад.

Я стою посреди всего этого, тяжело дыша. Кровь капает с когтей. Чужая кровь. Не её. Этой мало. Этой никогда не будет достаточно, чтобы искупить то, что они сделали.

Я смотрю на неё. Она лежит неподвижно. Белая. Слишком белая.

— Доми, — шепчу я, и мой голос снова становится человеческим. — Держись. Слышишь? Держись.

За окном воет сирена. Скорая для нечисти. Специальная. Кика вызвала.

Я падаю на колени рядом с ней, беру её руку, прижимаюсь лбом к её ладони.

— Только не умирай, — говорю тихо. — Пожалуйста. Дай мне ещё шанс.

Она молчит.

В груди холодно и пусто.

Я убил всех. Четыре трупа. Плюс те три десятка, из-за которых нас сослали. Теперь точно не простят. Теперь навечно здесь.

Но если она умрёт... какая разница?

В дверь вбегают фигуры в зелёном. Скорую для нечисти не спутаешь. Они оттаскивают меня, что-то говорят, что-то делают с ней. Я не слышу. Я смотрю на её лицо и жду.

Жду, когда она откроет глаза.

Жду, когда улыбнётся.

Жду, когда скажет какую-нибудь гадость.

— Держись, — шепчу я. — Держись, моя хорошая. Моя дура. Моё наказание. Моя жизнь.

Она молчит.

Но я буду ждать. Сколько надо.

Больница для нечисти.

Запах хлорки, лекарств и чужой боли.

Я ненавижу больницы. Всегда ненавидел. Слишком много страха, слишком много надежды, слишком много смертных, которые цепляются за жизнь, не понимая, что она всё равно ускользнёт.

Но эта пахнет ещё и оборотнем. Мокрой шерстью, лесом и служебным рвением.

Он сидит напротив. Стол между нами — хлипкая преграда, которую я могу разнести одной левой, даже без превращения. Но я не буду. Потому что мне плевать. Потому что все мои мысли там — за стеной, где врачи колдуют над ней.

— Константин, — начинает он. Голос ровный, профессиональный. Серые глаза, короткая стрижка, лёгкая небритость. Типичный мент, даже если оборотень. — Вы понимаете, в какой ситуации оказались?

— В больничной, — отвечаю я, глядя в стену. — Моя девушка ранена. Я жду.

— Вы убили четверых.

— Четверых, — киваю. — Счёт верный. Арифметику в школе учил.

— Это не шутки, — он подаётся вперёд. — Четыре трупа в баре. Свидетели есть. Ваша... коллега, Кикимора, дала показания. Говорит, самооборона.

— Так и есть.

— Она говорит, они стреляли первыми. Три выстрела. В вашу девушку.

Я сжимаю кулак. Когти выходят сами — коротко, на миллиметр, но он замечает. Оборотень замечает. У него нюх на опасность.

— В мою девушку, — повторяю я тихо. — Три пули. В плечо, в грудь, в живот. Она закрыла меня собой. Понимаете? Она встала передо мной, когда эти... эти шавки начали палить.

— Понимаю. Но это не даёт вам права...

— Даёт.

Он замолкает. Смотрит на меня. Я смотрю сквозь него.

— Я был в своём праве, — говорю я чётко, разделяя слова. — Это была самооборона. Они пришли убивать. У них было оружие. У меня — голые руки и желание защитить то, что мне дорого.

— У вас были не голые руки, — он кивает на мои пальцы. — Вы превратились. Полностью. Свидетели говорят, вы стали монстром.

— Я и есть монстр. Просто обычно маскируюсь.

Он вздыхает. Трёт переносицу. Типичный жест уставшего смертного, хотя он не смертный. Оборотни живут долго, но бюрократия убивает даже бессмертных.