Книга Ведьма для Несокрушимого, страница 75 – Лена Тулинова

Но они все быстро устали плясать под ливнем. Дрожа под налетевшим ветром, студент предложил возвращаться домой, чтобы обсохнуть. Так завершился этот день – накануне отбытия Тенвена из Уэлли.

Наутро, надев едва просохшую одежду, ещё влажную в некоторых местах, и опоясавшись мечом – ножны почти подошли, клинок не застревал, но торчал из них примерно на ширину пальца – юный оруженосец попрощался с Эрнильфом и пустился в путь.

С того дня, когда Азенальд очнулся, прошло около трёх суток. Раны затягивались и исцелялись под присмотром ведьмы и ее колдовством, а те, что Азенальд получил еще раньше, уже вовсе не беспокоили. Эйви приходила только под вечер – днём рыцарь её считай и не видел. Порой она прибегала, осматривала выздоравливающего, едва касаясь его ран, и уносилась прочь – радостная, лёгкая, будто переродилась тут, в этом забытом всеми существующими богами селе. Может, как раз это её и радовало? Когда Эйви говорила о боге, ей словно становилось тяжелее жить. Это всегда озадачивало и печалило Азенальда.

Днём его собеседницей чаще всего делалась вдова Дживайн, охотница поговорить о продолжении рода и прочих семейных делах. Кажется, она решила, что её главная задача – это переубедить Азенальда в том, что обет безбрачия ему действительно нужен. Вдова постепенно стала основной слушательницей рыцаря, а он неустанно проповедовал ей истину о Блистающем. Единственном боге, которого знал.

Вечером одного из этих спокойных, мирных дней всё село отправилось на околицу жечь костры в честь солнцестояния – как самые настоящие язычники. Вдова Дживайн раз, наверное, сто спросила, не пойдут ли они чествовать лето, но даже у Эйвилин такого желания не было – она устала. А уж Азенальду и в голову бы не пришло участвовать в «бесовщине». Хотя нет… он уже больше не клял чужих верований, не шарахался прочь от представителей Народца и не называл Эйви «проклятой ведьмой». Он стал тих и всё больше прислушивался к себе. Вот уже полмесяца не был в церкви. Несколько дней как молился только по утрам, просыпаясь. Ел мясо и кашу, помогал вдове Дживайн, если просила и было по плечу, думал об Эйвилин, засыпал, устав от размышлений и испытывая непривычную слабость от ранений – «бодрящего» отвара ведьма ему больше не давала.

И вот тихим тёплым вечером он лежал возле дома на земле, глядя в небо. Плыли облака в жарких отсветах заходящего солнца, шелестели листья деревьев, шуршали травы. И бог ничем не давал Азенальду понять, что гневается на своего заблудшего сына. А ведь он привык, что жизнь – это череда испытаний и страданий, наказаний за то, что не прошёл искус… и новых истязаний взамен награды – если прошёл. Разве не ранили его в наказание за то, что он почти поверил в Воота – как в бога этих странных земель? Но теперь… теперь никто не карал и не наказывал ни за мысли, ни за деяния. Так, быть может, испытания наконец-то позади и можно спокойно и честно жить? Просто жить?

— И как же это понимать? Что будем делать… дальше? – спросил он сам у себя, а получилось, что услышала ведьма.

Она подошла, села рядом и спокойно ответила:

— Я не знаю, Азенальд. Давай останемся здесь. А может, найдем Воота или Сигейра, где бы они ни были, будем жить в дружбе и спокойствии. Сигейр неплохой человек, и уверена, что я бы с ним точно подружилась. Я даже могла бы выйти замуж за него!