Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 123 – Владимир Короткевич

— Могло быть и так, – сказал Щука. – Чего не бывает?

Опять перепутье. И по какой, наконец, дороге ехать, чтобы добраться до правды?

Мы ехали с Лыгановским в город в его голубом «москвиче». Возвращались из психоневрологической клиники.

Этому было как будто все нипочем. Красивые сильные руки твердо лежали на баранке, и мне казалось, что он не смотрит на дорогу, не чувствует машины, а просто слился с ними, как всякий ас автомобилевождения.

А меня чуть не колотило от этого визита в дом умалишенных, от поворота с шоссе в длинную и темноватую аллею из высоченных туй и можжевельника, от двора, по которому ходили, будто во сне, какие‐то невыразительные фигуры, даже в своих пижамах и халатах похожие на ту молчаливую фигуру в саване, которая, стоя, подплывает в ладье к «Острову мертвых» Бёклина ^[156].

Я был благодарен Лыгановскому, что он не повел меня по палатам, а просто попросил санитаров приводить тех больных, каких он укажет, и каждому из них представлял меня не как постороннего человека (возможно, – я страшился такого, – будущего их соседа), а как врача, который пока их посмотрит, а потом обязательно поможет.

Я только урывками ловил его комментарии, когда уводили очередного больного. Передо мной все еще стояли лицо, глаза, поза несчастного, его речь, временами, кажется, и складная, имеющая смысл, а временами напоминавшая сопревшую на две трети ткань из кургана, по остаткам которой лишь с трудом можно представить первоначальный узор.

— Говорил… одного… не потому, что ракета взорвется… Космосу не болит… приказ правительства… могло там… Аэлита.

Одна из десятков возможных разгадок этой головоломки могла быть такой:

— Говорил ведь я, чтобы послали меня одного. И не потому, что ракета взорваться может, если лишний в экипаже. На земле не взорвется. Космосу не болит. И это был приказ правительства, а на месте не послушались. Самое худшее, что взорваться могло там, а там Аэлита.

Его сменял второй, который был уверен, что жена рвется к нему (когда‐то она не только изменила ему, но и предала его), уже десять лет ожидает, но ее к нему не пускают.

— Она вышла во второй раз замуж девять лет назад, – буркнул Лыгановский, когда человека, который захлебывался рыданиями, увели.

И еще. И еще. А тут голос человека, который привык к такому, хотя где‐то внутри ему, может, и болит, комментирует:

— Психоз Корсакова – особая форма психических расстройств на почве алкогольной интоксикации. Характеризуется изменениями памяти и множественными поражениями нервов. Либо: разность полей зрения. Но проведена проверка с помощью измерителя мозговых волн, и разницы в их форме я не вижу.

Либо еще:

— Ни сумасшедшим, ни эпилептиком, видно по всему, его считать нельзя. Нет никаких оснований говорить об органических мозговых изменениях. Нужно думать, что причиной его болезни скорее всего являются психические, душевные свойства.

Он пристально покосился на меня:

— Как у этого вашего типа из Ольшанки. Хотел бы я как‐нибудь побеседовать с ним.

— А кто запрещает? Соберитесь вот и приезжайте на день-два. Понаблюдайте.

— А может, и надо будет. И не только за ним, – добавил он со значением. – Может, и у вас некоторые «зачатки» начали проявляться.

— Воля ваша. Но что это даст?

— Опытному даст. Хотя, конечно, лучше было бы провести тесты на способность запоминания и элементарные умственные способности и… сделать проверку реакции на наркоз.