Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 124 – Владимир Короткевич

— Запоминаю – на отлично, способности – ну, как способности. Наркотиков не употребляю. Да и мало кто, видимо, у нас употребляет. Это не Гонконг.

— И надо было бы провести, – гнул он свое, – более всестороннюю проверку умственных способностей и анализ характера по методу Роршаха ^[157].

А перед нами проходили новые и новые тени. Один, дегустатор с винзавода:

— До 1878 года – профиллоксера. После нее вина уж не те… Пробку меняли, а то надо было отбить горлышко… Под горлышком держали свечу, чтобы быть уверенным, не попала ли в вино соринка. И ни горчичной ложечки осадка. Вы уж таких, тех вин, не будете пить.

— Ни о чем другом говорить не может…

За ним актер, громящий кого‐то отрывками из пьесы, которой никто не видел и видеть не будет. Жесты оратора на форуме.

— И роль в ней мне не дали… Английская… Язык Шекспира – это ясно. А то, что вы называете просто английским, – это ряд мычаний и вариаций одной-единственной гласной, с помощью которой общаются девять десятых жителей этого острова. – И бросился к окну, словно распахивая его. – Слушайте! Перезвон! Звон по нам! Слушайте вы все. Да поможет Бог этому старому дому.

Я не мог больше.

— Что, чувствуете faux pas ^[158]? – спросил психиатр.

— Felix opportunitate moris ^[159]. Мне стыдно.

— Что поделаешь. Многих из них не излечишь. И стыдиться нечего. Придет время, на этих, безнадежных, мы накопим материал надежды для других. И тогда единственным неизлечимым отклонением в психике будет то, о котором и теперь говорят: «Болван, каких мало».

— Лишь бы не за штурвалом.

— Ну, это уже не психиатров дело.

— Идемте, идемте отсюда.

Он говорил с улыбкой, хотя и грустной. А на меня катились волны человеческого горя. Огромные валы черной воды. И это были наши неудача и безуспешность, наши горе и злосчастье. Все грани нашей недоли: атомной, милитаристской, сексуальной. Грозной. Чем мог помочь против этих нескончаемых нашествий какой‐то там старый добрый бром? Старый экипаж Флинта теперь даже свою известную песню пел бы совсем иначе:

Йо-хо-хо и бутылка брома^[160].

Я не мог больше смотреть в глаза этим людям и взмолился перед Лыгановским о пощаде.

И вот мы ехали обратно, постепенно въезжая в поздние весенние сумерки.

— Ну вот, – сказал лекарь. – Теперь вы сами видели это отчаяние. И именно чтобы не дойти самому до такого, бросьте все ваши занятия, перестаньте думать обо всем и – куда‐нибудь, куда пожелаете. На море, в горы, в степь. Остерегайтесь иллюзий.

— Хороша иллюзия, если я сам видел тени на галерее и все прочее… Это что, необъективное впечатление?

Он улыбнулся красивым ртом.

— Средневековые ведьмы, чтобы «летать», натирались мазью. В ее состав входил аконит. Он создавал вполне «объективное» ощущение полета. Однако вы ведь не будете отрицать, что это была чисто субъективная иллюзия.

— А это что, тоже субъективная иллюзия, когда мои бумаги пару раз были переворошены?

— А вы не могли этого сами сделать… гм… в возбужденном состоянии?

— Клянусь вам, что во время этих «иллюзий» я с места не мог сдвинуться. Был словно прикованный. Все мускулы одеревенели… Вы лучше, чем рассуждать, советы мне какие‐нибудь дали бы.

Я сказал это не слишком ли пылко. И не удивительно: я таки довольно сильно испугался тех Дантовых кругов ада, через которые он меня сегодня провел.