Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 127 – Владимир Короткевич

Казалось бы, такие неброские, скромные, милые, даже словно неказистые – они, однако, сердце страны нашей. Ведь именно в таких вот домиках родились, встали на крыло и возмужали не только наши, белорусские, но и польские Гордость и Слава. Из таких вылетели в свет Богушевич ^[163] и Чечот ^[164], Купала и Калиновский. В таких засияла первая искра жизни Мицкевича, Монюшко и Костюшко.

Я, конечно, не ожидал, что меня каким‐то чудом встретит в двери одна из вышеупомянутых личностей. Толкнул скрипящую калитку, прошел аллейкой под сиренями, перемешанными с бересклетом, жимолостью и махровым шиповником, дернул за язык медного змея (забренчал где‐то в доме колокольчик) и через минуту услышал довольно еще уверенные шаги. Дверь открылась, чья‐то рука сделала приглашающий жест, закрыла за мной дверь (на пол легли разноцветные пятна от двух окон по обе стороны двери) и только тогда нажала на выключатель.

Старик в тренировочных брюках и полотняной рубашке с короткими рукавами рассматривал меня вовсе не старческими, не выцветшими серыми глазами.

— Антон Космич, – сказал я.

— Мне звонили, я ожидал вас. – Голос был баритонально-басистый, слегка надтреснутый, но тоже еще довольно молодой. – Ярослав Мирошевский, бывший окружной прокуратор, а ныне… гм… пенсионер. Проходите.

Дом был обставлен, пожалуй, модно во времена сецессионного ^[165] символизма, стиля, который на нашем белорусском востоке и в Москве на рубеже веков назывался «купеческим модерном». Это очень бы не подходило к внешнему виду дома, если бы не то, что «модерну» в те времена всегда сопутствовала так называемая «хлопомания». Поэтому рядом с витражами в некоторых окнах, с двумя-тремя картинами, которые были бы как раз к месту на стене в «Яме Михаликовой» ^[166], рядом с прочим таким, вычурным, висели на стенах и лежали на полу и тахте народные ковры, висели дубовые полки с затейливой резьбой и ложечники. Висели грубо нарисованные на стекле «Бегство в Египет» и белостокские, с оленями, ткани, стояло и несколько старинных предметов мебели. И все это вместе создавало некое подобие гармонии.

Он провел меня в кабинет (грубо обструганные полки с книгами, письменный стол величиной с поле боя под Оршей ^[167], деревянное, самодельной работы кресло, кушетка с вышитой подушкой на ней).

— Жена уехала к внукам. Я один. Потом, стало быть, сходим в ресторан. А пока будем пить чай. С земляничным вареньем. Прошлогоднее. Ну, теперь и до нового недалеко… Любите с земляничным?

— Еще бы.

— И я люблю.

Когда появился фарфоровый пузатый чайник-самовар, серебряные, хотя и немного помятые, чайничек с заваркой, сахарница и сметанница со сливками и тарелка (да, обычная тарелка) с земляничным вареньем и две розетки, он усадил меня на старинную деревянную благородную кушетку, налил чая, положил варенья и стал меня рассматривать.

А я в это же время рассматривал его.

Высокий и, несмотря на старость, худой, не обрюзгший. Худой не от «злой жизни», а по-спортивному. Желтое, сухое, строго классическое лицо, и на нем синевы небесной глаза. Не хотел бы я встретиться с такими, если бы меня судили.

Нет, по виду не старик. Нос не отвисший, седые, даже серебряные, волосы лишь слегка поредели со лба, рот твердый, губы хотя и утратили цвет, но хорошей формы. Движения хотя и немного замедленные, но точные и выразительные. Сразу видно былую стать и породу.