Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 17 – Владимир Короткевич

— Возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.

— А может, выдал? – спросил Марьян.

— Такое о людях просто, без доказательств, нельзя брякнуть. Хоть бы они и гнили уже в земле триста лет. На то мы и историки.

— Гм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божеской улыбочкой. Сам увидишь.

— Чего это я вдруг «увижу»?

— Когда захочешь – увидишь. Ну вот, а насчет исчезновения – вспомни балладу этого… менестреля застенкового ^[21].

— Выдумка.

— Во многих выдумках имеется запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Тут не место их называть – вот список.

— И докопался?

— Докопался. Тебе говорит что‐нибудь такая фамилия – Валюжинич?

— Валюж… Ва… Ну если это те, то Валюжиничи – древний род, еще от «своих» князей, тех, «до Гедимина». Имели земли в Полоцкой земле, возле Минска и северо-западнее его. Но к тому времени все реже упоминаются в универсалах и хрониках, может быть, обнищали, утратили вес. Судьба, вообще‐то, обычная. В семнадцатом веке исчезают.

— Молоток, – с блатным акцентом похвалил Марьян. – Наковальней будешь. Ну, а последний всплеск рода, а?

— Погоди, – вспоминал я. – Гомшанское восстание.

— Ну-ну, – подначивал он.

— Гримислав, Андреевич, кажется, Валюжинич. 1611 год. Знаменитый – «удар в спину». Черт, никак я этих явлений не связывал.

— А между тем Гомшаны от Ольшан – не расстояние. Да, Валюжинич. Да, две недели боя без перерыва да потом с год лесной войны. И на крюк повешены, и на кол вскинуты. Да, знаменитый «удар в спину», о котором мы так мало знаем.

— Невыгодно было писать. «Изменники». И в такой момент! Интервенция, война. Последующие события, может быть, и заслонили, затерли все… Сюжет, Марьян!

— Невыносимый ты, – возмутился он.

— От любопытства сгораю. Не тяни.

— Ну вот. И подсчитал я, дорогой мой, по писцовым книгам и актам, что за эти годы, учитывая и доходы с усадеб, наследники, несмотря на все безумства, ну никак не могли потратить более трети приобретенных сокровищ. Это при самом что ни на есть страшном, «радзивилловском», мотовстве. И вот в год бунта Валюжинича княжит в Ольшанах Витовт Федорович, пятидесяти семи лет, а жена у него – Ганна-Гордислава Ольшанская, двадцати пяти лет, а в девичестве княжна Мезецкая. И княгиню эту страшно укоряет в своем послании бискуп ^[22] Кладненский Героним за презрение княжеского и женского достоинства, а главным образом за то, что враги Княжества Великого пользуются для встреч тайных с ней одеждой мнихов.

— Действительно, ужас какой, – прокомментировал я. – «Дама с черным монахом».

— И паршивый белорусский романтизм, – продолжал Марьян. – Вот, представь себе такую мою гипотезу. Все разгромлено. Спасения нет. Всюду шастают шпики. Сподвижники на кольях хрипят. И во всем виноват с самого начала князь Витовт Федорович Ольшанский. Ему на откуп было отдано Кладненское староство. Он греб неприглядно и еще много денег содрал с него в свою пользу. Из-за него теперь людей вешают. А жена его, как и в балладе, – ангел. Что, не могли они ту казну, сокровища те, забрать и сбежать? Чтобы хоть часть награбленного отдать жертвам?