Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 54 – Владимир Короткевич

Но ведь это было решено давно – при чем тут вдруг ее слезы.

«Она готовилась, это ясно, теперь я понял. Почему? Если в ней было сожаление обо мне только как о потерянном развлечении. У меня было немного серьезнее, но тоже… Отчего же сейчас так ломит душа? Что я обманул Красовского? Я не знал об этом, а она не придавала этому значения. Что вдруг изменилось?»

Я сидел и тупо смотрел за окно в ночь. Потом пошел, взял том энциклопедии. «Цианистый калий». «Применяется в процессе получения золота и серебра из руд…» Зачем мне золото и серебро? «Очень ядовит». Признаки отравления: лоб желтоватый, синюха на висках и шее, губы слеплены, кожа ледяная и сухая.

Нет, не мог я представить Зою с желтоватым лбом и ледяной кожей. «О Боже неублажимый! Что все‐таки произошло?»

Все было кончено между нами. Все было вообще кончено. Отчего же у меня чувство такой вины?!. Я ведь просил, едва не умолял ее.

И вот конец.

Череп мой раскалывался… Лента… Шаги под окном… Смерть Марьяна…

Еще одна смерть…

Опять погасло небо.

И тут началось мое… неладное.

За окном дождь. Мокрые пятна фонарей. Вьется невидимый сладковатый дымок табака. И внезапно мелкие разноцветные точки, как на картинах пуантилистов и как взрыв, как черные крылья. И тьма, и я лежу на тахте, и медленно, слоисто стелется надо мной голубой туман, в котором предстают милые лица.

…Утром я позвонил Хилинскому и рассказал обо всем.

— Никуда не заходи, – встревожился он. – Ни о чем не думай. Ни об экспертизе, ни о чем. И вообще, собирай ты манатки и езжай в свои Ольшаны. В случае чего, не беспокойся, найдут.

Я люблю Кладно ^[51] больше других городов. Люблю за уют спутанных на паутину, залитых утренним солнцем улочек, за широкое течение реки, которая змеится водорослями, за грифель стен и оранжево-чешуйчатую черепицу костельных кровель, за все то, что не до конца разрушила война.

За дикий виноград, обвивающий кремовые стены, за зелень. И хоть зелени не было, а над городом просто горячо и сине светило небо конца апреля – я все равно словно немного отошел от окаменения. Во всяком случае, действовал не по инерции.

Автобус на Ольшаны был только под вечер, но я не зашел даже в прекрасный местный музей: мне не хотелось смотреть на вещи, мне хотелось смотреть на людей. И понемногу отходить, припав к их теплоте. Первое мое «припадение» произошло, однако, не совсем в том ключе. Я зашел во второразрядный ресторан, один из тех, которые утром чайная, а ресторан только во второй половине дня. И, однако, уже наткнулся на то, чего не люблю, на то, как небольшой оркестр готовился к своей слишком громкой музыке. Попросил бифштекс, еще кое-что и бутылку пива.

«Ресторан» был современный, без копий Хруцкого на стенах (бедный художник!), но зато с росписями, на которых плыли разные «царевны-лебеди» и «лады» (девами бы им старыми остаться или замуж далеко выйти, да чтобы им Бог семь дочерей дал). И крайне не гармонировала с этим мебель: шкафчики для посуды, столы, стулья и тяжелая старая стойка. И тут уже сейчас было хмельно и сильно накурено.

Официантка в белом веночке принесла мне все и прислонилась к подоконнику невдалеке от меня.

Я ел и слушал «гвар» ^[52].

— Ничего, алкоголиков лечат.

— Занял ей деньги. Никто в это не поверит, но это так.