Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 53 – Владимир Короткевич

Еще сверху я увидел, что дверь на улицу закрыта, и припустил к выходу на двор. На дворе сидели на скамейке дворник Кухарчик и младший лейтенант Ростик Грибок, вымахавший в здоровенного гриба, и покуривали, несмотря на прохладу.

— Никто не пробегал?

— Никто, Антон Глебович, – ответил Грибок.

— Товарищ Космич, – завел было дворник. – А вот что вы думаете…

Я махнул рукой и пустился к двери в подвал. Она была приоткрыта, так как огонек зажигалки заколыхался. Но она всегда была приоткрыта: никто у нас там ничего не хранил. И на ней шевелилась прошлогодняя еще паутина. А на пороге была пыль. «Тьфу! Не мог же он улетучиться?»

Подсвечивая спичками, я увидел, что пробки немного отвернуты, и вкрутил их. Потом вышел на двор и спросил у курильщиков:

— Давно вы тут вместе?

— Пару минут, – ответил Кухарчик. – А вот как, скажите вы мне, грифель в карандаш засовывают. Сколько уже думаю.

— Склеивают вокруг него две половинки, – ответил я и поплелся наверх.

Тут мне пришла в голову еще она мысль, что он мог заскочить в комнату девушек, и хотя я подумал, что от визга тут бы и дом рухнул, позвонил и зашел.

Обыкновенная, по-студенчески, по-девичьи обставленная комната, разве что с парой афиш, на которых эти красавицы были отмечены самым мелким шрифтом.

На стульях (кровати были белехонькие) сидели три красивые девушки и стоял… молодой человек, на этот раз без ведра. Он был сильно в кураже и слегка покачивался. А те похихикивали как ни в чем не бывало.

— Девочки мои, солнце моей жизни! Вы, мои нефертушечки…

— Сколько он здесь?

— С полчаса, – визгнула привлекательная брюнеточка с хитренькой усмешкой. – Насмеялись.

— Гоните его взашей, – махнул я рукой.

И полез к себе наверх, и лишь у самой моей двери меня как осенило, и я начал опять спускаться.

И в это время хлопнула парадная дверь. Я бросился к ней, раскрыл, но на улице возвращался из кино народ, и черт его на ней было кого заметить.

Дверь в подвал: паутины нет.

«Оболтус с дедуктивным мышлением! Паутины ему! Под ней можно проползти, не зацепив порога. И неужто ты думаешь, что тот не обдумал следов отступления? Идиот! Перечница старая! Понятно, что если полез бы, то получил бы, определенно, по черепу. И по делу. По такому черепу только и получать».

Но на этом вечер не закончился. Едва я успел зажечь свет и брякнуться на тахту, зазвонил телефон. У меня всегда предчувствие, если телефон – плохо. Я не хотел поднимать трубку, но тот даже разрывался. Пришлось снять, и тут я услышал издалека отчаянный вопль Костика Красовского:

— Антон! А-антон!

— Я. В чем дело?

— Антон!!! Боже! Боже!

— Да что с тобой?

— Зо… Зо… Зо…

Тут я понял: не только что‐то не в порядке. Случилось что‐то непоправимое.

— Кастусь, успокойся.

— К… К…

— Ну что? Что?

— Зоя… умерла.

— Как? – по-глупому спросил я, еще ничего не понимая.

— К… к… калий циан. И записка: «Я предала своего настоящего, – он сделал ударение на этом слове, – мужа. Не вините никого, кроме меня».

— Я еду! Еду!

— Н… нет… Я еду… Туда, – рыдания были такие, какие мне редко приходилось слышать.

И он положил трубку. И тут на меня обрушилось все. И, главное, я не знал – почему? Что случилось в два последних прихода? Ничего. Все то же, и даже рукописи на столе, и все на своем, упорядоченном, месте: чистая бумага – справа, исписанная – слева, пепельница – здесь, сигареты – там. Мир опрокинулся, но только для меня. И та же пасмурная апрельская ночь за окном, и снова, кажется, сечет окна дождь. Ну да, расставались.