Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 50 – Владимир Короткевич

Что‐то нарочитое и неопределенное было в этой заботливости. Так, наверно, жена выправляет в путь мужа, изменив ему или зная, что непременно изменит, что высший, непреклонный рок неизбежно ведет ее к этому.

— Все возьму, – согласился я. – У меня список. Я – опытный по командировкам. И вообще… методичный старый кавалер.

— Не стоит тебе больше оставаться им. Слышишь, прошу тебя. Плохо это кончается.

— Ну так, – неудачно пошутил я. – Кто женится – у того жизнь собачья, зато смерть человеческая, а кто нет – у того собачья смерть, но зато человеческая жизнь.

— При нынешних родственных чувствах и смерть не всегда бывает человеческой, – подхватила она.

— Да что с тобой?

— Плачу, – ответила она. – И над собой. И над тобой. И над всеми.

И внезапно уловила в воздухе выключатель бра, нажала его.

— Иди ко мне, – голос был хрипловатым и душераздирающим. – Последняя наша с тобой… минута… Прости меня.

В тоне этом было что‐то такое, что нельзя, невозможно было сказать «нет».

* * *

Через час я проводил ее. И сколько я ни говорил, чтобы она оставалась, сколько ни умолял, сколько ни обещал, что завтра сам пойду беседовать с ее мужем, она, бледная, только отрицательно качала головой.

— Не провожай меня. Ну вот, я не хотела, чтобы не было этого вечера, чтобы не было воспоминаний. Я пойду. Я страшно, страшно устала.

Мы стояли в подъезде, и, когда в него зашел Хилинский, распечатывая пачку сигарет, она даже и на миг не оторвалась от меня. Стояла, вся дрожащая.

Хилинский, проходя мимо нас, сделал незнакомое лицо. А она, не успел он подняться и на один марш, приникла к моим губам.

— Помни… Прости… Не поминай меня, пожалуйста, лихом. Прощай.

Оторвалась от меня и выскочила в дверь, под дождь, который бешено поливал весь огромный город, все его мокрые блестящие кровли и черные голые деревья.

…Хилинский все еще возился с ключом, и я остановился возле него закурить.

— Опечалена, – вдруг сказал он. – Горестно опечалена.

— Вам странно? – сухо спросил я.

— Немного, – ответил он. – Не мое это дело, но я, Антон, думаю, что знаю людей. И… как‐то не принадлежит она к числу чувствительных. Точ-но знает, что, как и зачем. Даже если чулки покупает, даже когда в первый раз дарит поцелуй. Ну, однако, это достойнее, нежели какая‐то цыпа, которая петуха от кур гоняет за «задиристость»… Но опечалена. Наверно, что‐то серьезное произошло.

— Это моя бывшая подруга, – буркнул я.

— Одобряю.

— Что бывшая?

— Нет, что подруга.

— Мое поведение люди когда‐то назвали бы «заганным» – предосудительным, – горько сказал я.

Я не стал объяснять почему, но он, видимо, понял.

— Себе ты это простишь? Можешь это себе простить? Так зачем осуждать за то же других? И кто имеет право осуждать?

Разговор становился крайне неприятным. Мы оба чувствовали себя неловко. Он – ведь получилось так, что он влез в дело, которое его не касалось. Я – ведь, подыскивая человеческого голоса, тени сочувствия в нем, непростительно распустил язык. Божьим подарком было в это время появление свежего человека, да еще с такими предметами в руках, что у всякого полезли бы на лоб глаза.

По лестнице поднимался Ксаверий-Инезилья Каллаур-Лыгановский с медным лицом. Его беспощадные глаза смотрели поверх круглого щита, и вооружен он был копьем с огромным бронзовым наконечником.