Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 47 – Владимир Короткевич

Я ненавижу лекарства, принимал их, не считая тех случаев, когда серьезно болел, всего раз пять за жизнь (это тоже один из моих дурацких комплексов), но теперь я не выдержал. Проглотил таблетку папаверина, полежал минут пятнадцать, и когда боль притупилась, только тогда выбросил две пепельницы окурков, отворил все окна, умылся холодной водой, взрезал пачку сигарет, закурил и стал думать, что ж мне делать с тайной, которая досталась мне в руки.

В этот момент послышался стук в стенку: их величество Хилинский, наверно, желали испить со мной чайку. Тоже кавалер с комплексами. Или, может, только что явились? Вот и хорошо, будет с кем посоветоваться. Нет мне, Марьян, с кем посоветоваться. Совсем нет, братец.

Дав собакам поесть, я пошел к соседу.

С учетом такого раннего часа квартира была идеально убрана.

— Не ложились еще?

— Гм, а зачем бы это я должен был ложиться?

— Работа какая‐то была?

— Как всегда. Ну что, старик, пропустим по рюмочке да в шахматишки?

— Коньяк? В такую рань?

— А ты что, хочешь, чтобы я в два часа ночи начинал? И, скажем, с денатурата и пива?

— Однако в девять часов… как‐то оно… Вон даже американцы считают, что раньше пяти неловко. Один там даже бизнес сделал: выпустил для бизнесменов партию часов, где все цифры – пятерки. Так как раньше пяти – неловко.

— Пяти утра? – спросил Хилинский.

— Ну, знаешь, – возмутился я.

— Человече, – с внезапной серьезностью сказал Хилинский, – ты вообще‐то имеешь представление, где ты и когда ты?

— Шестнадцатого апреля. Пан Хилинский предлагает мне коньяк в девять часов утра и сожалеет, что не предложил мне этой работы, разбудив в пять часов. Столько времени потеряли! Сейчас были бы уже готовенькие.

— Девять часов вечера шестнадцатого апреля.

За окном, действительно, не светало, а темнело.

— Черт, – сказал я. – Неужели это я… сутки? То‐то голова трещала.

— Шахматишки отменяются, – глухо произнес Хилинский, наливая рюмки. – Ну что такое произошло? Поведай, если есть желание, как это ты дня не заметил?

Я рассказал. Он сидел, грел фужер ладонью и тяжеловато думал.

— Ну и фантазер, – наконец неопределенно выдавил он.

— Почему фантазер?

— Да как‐то оно… гм… детективно слишком… И спорно… хоть и интересно… Тут тебе происшествие, тут тебе, словно из волшебного ларца, шифр… Тут тебе, как по заказу, голова, которая за сутки такую работу сделала. Не по специальности работаешь.

— Увлекся.

— А молодчина, черт побери! Дешифровщиком бы в штаб. А то иногда месяцами бьются. Что сейчас думаешь делать?

— Буду искать место.

— Где его отыщешь? Разве уж всю страну перекопать.

— Поеду в Ольшаны. Книга найдена там. Книга принадлежала Ольшанским, о чем можно судить по инициалам и по совпадению исторических событий и шифровки…

— Ну, занимайся, занимайся…

Я был немного обижен этим равнодушием.

— А вы разве не заинтересовались?

— Да что ж, хлопец… Не наша это компетенция. Не моя и не Щуки.

— Как это? А если, действительно, Пташинский не захлебнулся, а убит, ведь кто‐то боялся, что он стоит на пути открытия чего‐то.

— А вы уверены, что он убит?

— Да, – после паузы ответил я.

— Но ведь и экспертиза, и следствие, и все против этого.

— Я уверен, – настаивал я. – Наперекор экспертизе, следствию, черту, наперекор всему. Что‐то во всем этом жуткое. Я предчувствую это. Подсознательно.