Онлайн книга «Чёрный замок Ольшанский»
|
Не имею тут силы описать все богатство старинных икон. Некоторые XIV века. Не могу передать и росписей, которые сияли темным и светлым багрянцем, желтым и глубоко-синим. Нельзя описать и великолепной, старой диспропорции фигур алтаря. Об этом нельзя. Когда мы взобрались к органу, который матово светился черным, золотым, слегка ржавым и приглушенной зеленью, ксендз вдруг сказал мне: — Это еще что! А вот если с карниза смотреть – голова закружится от красоты. Карниз опоясывал изнутри, с трех сторон, весь храм, висел на высоте метров восемнадцати, был с легким наклоном книзу и шириной сантиметров семьдесят. — Пошли. – И Леонард Жихович легко перелез через балюстраду хоров, пошел, как по дороге, по этому кошмару. — Не дрейфь! – сказал я себе и буквально оторвал руку от балюстрады. А потом уже было все равно. Я глянул вниз, увидел фигурки людей с мизинец, и фотоаппарат чувствительно потянул меня вниз. Ксендз шел впереди и давал толковые, выразительные и вразумительные объяснения. Он, казалось, совсем не думал, что иной может идти по этому мосту в ад совсем не как по дороге. — Видите, волхвы! Каков колорит!.. А Матерь Божья – это ведь чудо! Какая красота! Голова кружится! У меня в самом деле кружилась голова от «так-кой красоты»! Я старался только лихорадочно не цепляться за стену, да это и не удалось бы, потому что она плавно переходила в полукруг свода. Когда я наконец снова вылез на хоры и взглянул на маленьких, словно в перевернутый бинокль, людей внизу, я почувствовал, что еще минута – и я стану мокрым, как мышь. — Ну как, – триумфально спросил Жихович. — Чудесно! – ответил я. – Wunderbar! [60] И часто это вы так «развлекаетесь»? — А что? – невинно спросил он. – Голубь иногда залетит, бьется – нельзя ведь, чтобы разбилось Божье создание. Идешь отворять окно. — Нельзя, чтобы разбилось Божье создание, это верно, – повторил я, глянув в пропасть. Когда спустились вниз, в солнечную полутьму, меня все еще словно покачивало. Когда‐то, подростком, я совсем не боялся высоты, мог сидеть на крыше пятиэтажного дома, свесив ноги вниз. Но «до яснэй холеры», как говорят поляки, ноги у тридцативосьмилетнего совсем не такие, как у шестнадцатилетнего. — Что вас еще интересует? – спросил ксендз. — Витовт Федорович Ольшанский. — Тот? — Тот. Что это был за человек? — Столп веры. Многое для нее сделал. В частности, этот костел. — Словом… — Словом, чуть не блаженный. — Beatus [61]? — Beatus. — А что это за легенда о его жене? — А, и вы слышали? Заговор Валюжинича и побег? — Легенда широко известна. — Что же, неблагодарная женщина. Как многие из них. Недаром ее бискуп Героним из Кладно упрекал. Убежали, захватив сокровища. Судья Станкевич (а вы знаете, тогда судья зачастую был и следователем), средневековый белорусский Холмс (а он был человеком для тех времен гуманным, пытки, явление тогда обычное, применил только два раза), погоню остановил, а тогда и сам магнат покаялся, что был в гневе. — Но ведь говорили… — И он и люди на Евангелии клялись, что беглецы живы… Жаль, прекратился род. И последний из них повел себя не лучшим образом. Вдовец, дети умерли – ему бы о Боге думать. А он… — Что он?.. — Спутался с немцами, – коротко бросил ксендз. — Как? — Ну, не с гестапо. Шефом Кладненского округа гестапо был такой… а, ну его. Так Ольшанский связался с ними только под самый конец. А тут камрадами его были комендант Ольшан, граф Адельберт фон Вартенбург да из айнзатцштаба Франц Керн. А это хуже, чем из гестапо. |