Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 61 – Владимир Короткевич

Вот почему! Вон они извиваются, твои дымоходы! Их специально порой делали такими. Даже наружные дымоходы иногда завивали, чтобы дым из них выходил колечками или винтом. Еще одно отличие, еще одна возможность покуражиться перед другими не только шпилями и флюгерами, остатки которых видны там и сям, но и дымом. И это ведь не в одних Ольшанах. У, медный твой котелок!»

Нда-а, замок. И ясно ведь, что имеются здесь и потайные колодцы, ходы, укрытия, хранилища, склады, подземелья (конечно же, сводчатые), лабиринты переходов, каменные мешки. Иначе какой же это замок? Что же мы, хуже других? Интересно будет здесь поискать-поползать.

На первых этажах помещения ниже, там, где стены развалены, видно, что они стрельчатые: дом в разрезе. Жила там, наверно, стража да прислуга. Выше были залы, высокие, с лепниной, нишами для посуды. А вон камин. Пожалуй, есть и потайная лестница, понятно же, тоже винтовая. Что ж, полазим в одних приемных залах для пирушек-попоек, хотя ничего там нет, а есть только сквозняк, паутина, сырость и пыль.

Только теперь я опустил глаза и окинул взором двор. И хорошо сделал, так как пришлось бы вытирать туфли.

Зрелище было аховое.

Я всегда возмущался свинским отношением к большинству старых зданий. Почему свинарники отчего‐то в большинстве любят размещать в старинных фольварках-усадьбах, если там самое место для клуба, роддома, больницы, стадиона, спортплощадки? Зеленые кроны, тень, кислород. Но эти учреждения почему‐то стоят на пустырях. А вокруг прутики новых посадок.

Разрушили костел в Воронче – какой клуб! – и какой сад рядом, какие роскошные двухсотлетние аллеи! Мощное, воспевающее, пышное барокко костела в Щорсах. Какой музей! (А сельский музей рядом, в тесном помещении!)

Оправдание находят в словах одной особы, что надо строить новое, а труха (стены в полтора метра толщиной) пускай рассыпается, хотя приспособить «труху» под что‐то бывает легче, чем построить новое, которое порой, когда есть «труха», может немного обождать. Пусть силы и деньги будут отданы еще чему‐то.

Что ж, и особа было порядочной свиньей, и те с «оправданием». Я привык относиться к этому более-менее спокойно.

Но здесь даже меня ошарашило. Двор был буквально завален разным ломом, и хламом, и тем, что когда‐то было высококалорийным белорусским сеном. Словом, коровьи лепешки и овечьи бобы.

А прямо перед собой, между первой и второй башнями справа, я увидел толпу. В одном месте стена была доломана почти до самого низа на ширину приблизительно трех метров, а рядом, на высоте метров четырех, несколько юношей с ломами трудились в поте лица, долбя старую известку: видимо, хотели расширить пролом.

Я подумал, что это напрасные штучки, что тут и шар-баба не очень‐то помогла бы и что тот, почти законченный, пролом сделали не люди, а время. Но те, наверху, старались.

В центре была группа людей. Один мужчина в синем поношенном костюме и в сапогах имел вид человека, который привык и подчиняться, и командовать, лицо волевое и жестковатое, грубовато тесаное. По виду председатель колхоза, как оно потом и оказалось. Было ему лет под пятьдесят, и был он здоров, как конь. Не понравилось мне только, что у него был чубчик, как у бедолаги покойничка фюрера. С некоторых пор я больше всего на свете не люблю такой прически да еще усиков подобного типа, которых у человека, к счастью, не было. А то я мог бы совершить что‐нибудь недостойное. Например, запустил бы фотоаппаратом.