Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 78 – Владимир Короткевич

— Ну, «начатки», как сказал бессмертный Якуб Колас, и мы знаем, – ответил я. – В смысле – математики.

— Ты что, близок к разгадке?

— Достаточно близок.

— Тогда молчи ты, хлопец, и никому – ни-ни. Чтобы искры из тебя нечем было выбить. Дело какое‐то… паскудное… Нечеловеческое какое‐то дело.

— Что же, Антон Глебович, – изрек, подходя, Высоцкий, – придется вам, желаете вы того или нет, а ехать со мной до следующей станции.

— Почему? – удивился Шаблыка.

— А, черт бы его побрал, кладовщика… Договаривались – нет, куда‐то поволокся в соседнюю деревню. То ли свадьба там, то ли похороны.

— Так что вы решили? – спросил я.

— Гончаренок здесь остался, а я к его родне идти не захотел. Поеду до Польной. Там у меня друг, у него переночую, а первым утренним – сюда.

Подкатил поезд. Огненным змеем из чужого мира. Промелькнули в вагоне-ресторане слишком возвышенные лица мужчин и слишком красивые фигуры женщин. Некоторые были с бокалами в руках. И все смотрели на этот освещенный клочок земли, перед которым долгое время была тьма – с редкими огнями посреди полей – и после которых, они знали это, снова на долгое время будет мрак.

— Эй, туземцы! – загорланил какой‐то «пижамный» с подножки. – Здесь в буфете пива нету? Ибо в вагоне кончилось!

И тут я удивился выражению жестокой неублажимой ненависти на лице Высоцкого. Таком обычно ласковом и всегда добродушном лице.

— Таким, как ты, нету, пришелец, – процедил он. – И вообще, кати, – это уже вслух, – тебе люру ^[74] глотать. Или вообще г…

Жизнерадостный «пришелец» живо забрался назад в вагон, как улитка в свою раковину. Может, и сцепился бы, но увидел – стоят втроем. Хотя я и Шаблыка были тут, как говорится, ни сном ни духом.

…Когда мы сели в почти пустой вагон и совсем пустое его отделение, я спросил у Высоцкого:

— Зачем вы его так?

— А, – все еще сопя, сказал он, – ты тут трясись черт знает куда, возвращайся на рассвете обратно, а он – «туземец». А сколько ж здесь померзнуто, помокнуто, постреляно сколько, побито…

— Вы правы, – согласился я. – Я тоже однажды ехал. Ноябрь. Слякоть. Сумерки. Пейзажи по обе стороны железной дороги, сами знаете, какие после немцев. Ну, стоим, курим в тамбуре. И тут какой‐то майор смотрит на туман и дождь и говорит: «Правильно немцы эту страну “шайзеланд” называли». Я тут не выдержал. «Если тебе жена со мной или с кем другим рога наставила, так не кричи о своем позоре. Если слабак, то такую землю не хули, – и не сдержался: – А если ты сейчас же не сделаешь, как говорят твои нацисты, “Halt den Maul” ^[75], то я немедленно дверь открою и тебя – на полном ходу под откос вышвырну…» Он почему‐то заткнулся. Ушел к себе.

Рожа моя, видимо, даже при одном воспоминании сделалась необычной, так как Высоцкий смотрел на меня, как‐то слишком присматриваясь.

А мне стало вдруг стыдно и воспоминания, и того, как я тогда разволновался.

Поезд колотило на стыках. Высоцкий отвел глаза, тоже взволнованный.

— А почему вы здесь возчиком? – спросил я. – У вас ведь какое‐то образование есть. Судя по речи и по манерам.

— Ну, если все Ольшаны знают по сплетням и все равно вам расскажут, то лучше узнайте от меня.

— Верно. Сплетни в таких местечках до Страшного суда доживут.

— Образование, ясно, так себе. Четыре класса польской гимназии. Вышибли за участие в патриотическом кружке. А потом – война.