Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 89 – Владимир Короткевич

Сон был тоже тяжелый. Та самая галерея, на которой я тогда видел тени. Молодой белокурый полупарень-полумужчина (высокий, мощные мускулы и детские глаза, такие синие, какие редко бывают на этой земле). Молодая женщина, почему‐то очень похожая на Сташку.

— Я не могу, – шелестела она. – Он выдал нас, выдал друзей, выдал тебя.

— Не только выдал, – бросил он. – Присвоил все имущество восстания. Как ты могла когда‐то пойти с ним?

— Я тогда не знала тебя. И я не знала, что он может…

— Он может еще и получить от короля треть за выдачу друзей, этот знатник ^[90], – прозвучал глухой, но приятный голос, я увидел, что к ним подходит очень худой и высокий светловолосый человек.

Тут я догадался, что это Гремислав Валюжинич, инициатор «удара в спину», жена Витовта Федоровича Ольшанского Ганна-Гордислава и зодчий костела, башни которого, одетые лесами, уже возвышались извне над стенами.

— Этот истинствовать ^[91] не будет, – сказал Гремислав. – Для него есть две очины ^[92]. Одну он продаст, но за вторую зубами будет держаться, глотки грызть за свои скойцы ^[93].

— Родные, – сказал зодчий, – он все откуда‐то знает о вас. И потому бегите. Пока не поздно. И возьмите с собой альмариум ^[94] с деньгами. Они не принадлежат ему. Они – людские, ваши. Восставших. Бегите. Садитесь где‐нибудь на Немане на окрут ^[95]– и куда‐нибудь в немцы. Потом вернетесь, когда снова придет ваше время, когда надо будет покупать оружие. Продажный род. Что предок Петро, который князя Слуцкого выдал, что этот.

— Кони есть? – спросила женщина.

— Есть кони, – сказал Гремислав. – Ключаюся ^[96] с тобой, дойлид. Но столько ремней ^[97] золота, столько камней, столько саженых ^[98] тканей – разве их увезешь в саквах?

— Возьмите часть. Остальное припрячем здесь.

— Я не хотел, – сказал Валюжинич. – Но зэлжил ^[99] он самое наше белорусское имя.

— И пусть останется ни с чем, – жестоко сказала женщина. – Без меня и без сокровищ. Таков пакон ^[100]. И пускай нас оттуда достанет, акрутны, апаевы псарец ^[101]. У него своя судба ^[102], у нас своя. А тебе, великий дойлид, благодарение от нас и от Бога.

— Спасибо скажете, когда все окончится хорошо.

…И вот падает уже на только что засыпанную яму огромный спиленный дуб («Где я читал о таком способе захоронения сокровищ?» – отмечает во сне подсознание), и вот уже и следа нет, и ночь вокруг.

…И вот уже рвутся в ночь, прочь от стен замка диким лесом два всадника. У одного при бедре длинный меч, у второго, меньшего, корд ^[103]. Исчезли. А некоторое время спустя в неуклюжих башнях черной громадины замигали огни, забегали люди по галереям. Многоголовая конско-человеческая масса закишела, заклубилась во дворе. Из беззвучия нарастал, становился нестерпимым угрожающий звук.

И вот худой человек поднимается по лесам башни костела. Стоит и смотрит в сторону бескрайних лесов, где далеко-далеко – Неман. И тут алчная растопыренная пятерня толкает его в спину, и в глазах недоумение… Стремительно приближается земля.

И это уже как будто не он, а я падаю, как несколько лет назад со скалы на Карадаге (чудо и собственная сообразительность спасли тогда меня от неизбежного, – отмечает подсознание).

Этого чудо не спасло. Я опять смотрю сверху. И он, маленький отсюда, лежит на земле, как кукла… Опять я внизу. Над трупом стоит коренастый темноволосый человек. Узкие глаза. Жесткий прикус большого рта. Сребротканная чуга ^[104] падает широкими складками. А напротив него довольно уже зрелая женщина в черном.