Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 88 – Владимир Короткевич

— Что это вы здесь, отец Леонард? – спросил я и снова удивился этому приятно-лисьему выражению на умном лице.

— Думать здесь люблю.

— Проповеди составлять?

— Иногда и проповеди составлять, – сказал «еще один подозрительный». – Отдыхать.

«А чтоб тебя, – подумал я, – типично евангельский тип, который не переносит лжи и несправедливости».

Многому недоброму научило и меня это дело: недоверию ко всем без исключения людям.

— И ходы знать?

— И ходы… Вы ужинали сегодня? Нет? Так пойдемте ко мне.

…В плебании ксендзу принадлежало я не знаю сколько комнат. Мы сидели в одной, девственно белехонькой, с множеством разных статуй на стенах (в большинстве ярмарочных, гипсовых, как современные китайские божки, разрисованных в розовое и голубое, а порой и старых, деревянных, тронутых временем, давным-давно нуждающихся в реставрации). А на столе была скатерть-самобранка (ведь не сам Жихович приготовил все это и подал горячим на стол). Тут тебе и карп, запеченный в тесте, и травничек анисовый, и «топелец» ^[87], кипящий в масле (все старые белорусские кушанья, едва не из первой нашей поварской книги, «Хозяйки литовской»), и «отведайте это варенье из стеблей аира, самая нижняя часть».

И на все это гаргантюанство умильно глядел большой черно-белый (а уши «страшно похожи на локоны Натальи Гончаровой с портрета Гау», как сказал ксендз) спаниель Ас.

Ас по-русски означает «ас», по-белорусски – ничего, а по-польски – «туз». Жихович положил ему на нос кусок сахара и приказал терпеть. Шагреневый кончик носа страдальчески морщился, из глаз чуть не текли слезы. И ксендз смилостивился:

— Ас! Милиция!

Пес подбросил сахар в воздух, поймал его и, поджав хвост, бросился под кровать.

— Ну а если и впрямь милиция? – рассмеялся я.

— В такую игру при ней? Н-не-ет… Ну-ка, травничка.

Ас вылез из-под кровати и снова облизался.

— Знаете, что мне пришло в голову? Из Шевченко.

— Догадываюсь, – подумав, сказал ксендз. – Как дети на Пасху хвастались на соломе. Тому отец чеботы справил. Той мать платок купила… «А менi хрещена мати лиштву вишивала» ^[88].

— Правильно. «– А я в попа обiдала, – сирiтка сказала» ^[89].

— Ну, так почему «попу» и спустя сто лет с гаком не накормить «сиротку» обедом? Думаете, я не вижу, как вы на меня в «век ракет и атомов» смотрите? Из-за «ходов» и «тайн».

— Я не смотрю.

— То‐то же. И хотя оправдываться ни перед кем не хочу – перед вами почему‐то хочется. Чувствую что‐то…

— Не надо оправдываться.

Жихович задумался. Даже лицо его обвисло, потяжелело.

— Особенной жертвы в этом моем поступке не было. Мне и до сих пор стыдно, что я поднес церкви негодный дар, но это правда, жертвы не было.

Рука его гладила уши Аса.

— Я был слишком религиозен. Больше, нежели теперь. И в войну был впервые влюблен. И – вещь почти несовместимая – был в подполье… Ее схватили, когда я утром пошел за сигаретами… Курите… После войны я стал ксендзом… Особой жертвы не было.

…Я брел от него и думал, что действительно мы все отравлены битвой. Возможно, безумцы. Но откуда мне было знать, кто, что и как? Хотя бы тот же ксендз Жихович.

А вечер имел трагикомическую развязку. Довольно тяжелую и довольно комическую. Я пришел в свою боковушку и завалился спать. Слишком рано. И даже во сне чувствовал, как у меня болит голова. Что‐то с нею в последнее время происходило. Все более опасное.