Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 85 – Владимир Короткевич

И тут я не поверил своим глазам. В темном провале галереи, от внешней лестницы, ведущей на нее, медленно ползли две тени, тускло-светлая и темная.

Ноги мои приросли к земле. Тени, настоящие тени шли по гульбищу. Остолбенев, я простоял на месте неизвестно сколько. И лишь потом бросился к широкой, местами выбитой лестнице. Забыв о возможной опасности, забыв обо всем, кроме единственной мысли: увидеть, проверить, схватить.

Взбежал. Ничего. Лишь дымный свет блуждал аркадами. И тьма лежала под сводами. И ничего больше. Ни души, хотя выйти им было некуда, кроме лестницы, по которой я взбежал.

Ничего и никого.

«Черт побери, – думал я, топая к плебании, – значит, все они были в чем‐то правы, когда говорили. И Мультан, и другие, и стародавний поэт. Вот вам и паршивый белорусский романтизм. Или это уже я причастился к местному безумию?

Каждую полночь такую в замке, что стынет от страха,

По галереям проходят дама с черным монахом.

Холера бы вас побрала! Всех!»

…Завтрашний день пришел ясный и солнечный, в редком шуме молодой, свежезеленой листвы. В «мою» башню отправились и Сташка с компанией, и Мультан с «мультанятами», и даже сам председатель Ольшанский.

И полный конфуз. Никто бы не поверил мне, если бы не свежие отколы внизу, более светлые по цвету, незапыленный кирпич. Но все остальное было всем, чем хочешь, только не тем, что еще ночью я видел собственными глазами. На полу громоздилась груда каменных осколков, мусора, известочной пыли. Огромная каменная глыба, целый валун, заткнула, словно пробка бутылку, лестничный люк и угрожающе висела над головой. Видимо, обрушились перекрытия второго, а может, и третьего ярусов. Разбирать этот хаос снизу было смерти подобно. Сверху доступа туда не было.

— Ну вот, – вставил свои три гроша Ольшанский. – А кто‐то говорил, что это здание на века.

— Да, – сказал я. – Если ему никто не помогает упасть. А кто знает, не помогли ли этим перекрытиям сегодня ночью?

— А черт его знает, – дискантом пропел Мультан и добавил басом: – Похоже на то, что и помогли…

— Здесь бульдозером расчищать, – по-мальчишески высказался Генка.

— Ну да, – проворчал Ольшанский. – Если бы был такой бульдозер, что лазает по стенам.

— И если бы кто‐то позволил вам гнать на памятник культуры бульдозер, – заметил я. – Хотя… иногда это позволяют. Тут вот что, тут надо вход завалить. А то Стась или Василек Шубайла могут полезть и…

— Этих шалопутов деревня знает, – сказал Ольшанский. – И о происшествии деревня знает. Завалим.

— Откуда деревня знает? – спросил Генка.

— Э-э, голубчик, – бросил Мультан, – на то она и деревня. Ты только чарку соберешься опрокинуть, а в Ольшанах уже будут говорить, что ты два часа козлов дерешь ^[82]. Вот же знают откуда‐то Гончаренок, Вечерка и другие. А между тем у них… как это… ну, когда меня тут не было, потому как я под Минском свиней пас.

— Алиби, – сказал Ольшанский.

— Вот-вот. Они же опять в Езно ездили.

— Правильно, – подтвердил председатель. – Совещание было.

Мы вышли через врата, и сразу стало словно легче дышать. Я сказал об этом.

— А вы поблагодарите всех, кто здесь столетиями навоз копил, – сказал Шаблыка. – И панский скот, и четырехногий колхозный.

— Он не о том, – сказал «ковбой». – Морально, как говорят, тут стало легче дышать. Живые люди. Живут, смеются, работают. А если кто иногда и в ухо даст, то и это легче.