Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 83 – Владимир Короткевич

— Потому и зубы белые, как у собаки, – заорал зверем Шаблыка. – Ты тоже по сравнению с собакой сколько живешь? Вот и съел зубы. Вот тебе и ответ, кому по земле легче кости носить. А если человек теперь не доживает до сорока, погибает на войне, погибает в печи, погибает во рву, – это не вина жизни, это вина других…

«Чего сцепились? – подумал я. – Как бешеные все».

И тут, по аналогии, а также потому, что разговор следовало перевести в иное русло, я сказал Высоцкому:

— Вот Лопотуха. Разве он виноват в том, что такой? Люди сделали. Вернее, нелюди. И что умрет, может, рано – тоже они.

— Не скажи, – отозвался Гончаренок, – может, ему так просто удобнее. Чтобы не цеплялись… Исчезает иногда на несколько дней.

— О да, – обратился к нему Высоцкий, – помнишь Рохлю-сумасшедшего? Кем он потом, при немцах, оказался? В одной машине с шефом кладненского СД ездил. Вот как, мои вы голубчики.

— Брось, – вдруг не выдержал я, чувствуя, что перемена темы ничего не дала, что не отделаться нам от темы войны и человеческих страданий. – И не мелите глупостей про обиженного человека. Сами говорили, что видел что‐то и… Да, наконец, сами помните, как шли мы мимо мельницы, а он мешки таскал. И собаки за ним…

— Было. – И Шаблыка рассмеялся. – И одна, видимо, помесь с таксой. Похожа на пылесос «Ракета».

— Плохой смех, – сказал я. – А он увидел нас и кричит: «Сыщик проклятый! Наводчик ги´целев ^[81]! Зáмок ему! Сыщикам выдать! На след навести! Ну, погоди! Мы тебе!» Кто это мы? Кто из нас наводчик? Ты, Тодор? Шаблыка? Высоцкий? Я?

— Псы за сволочью ходить не будут, – строго заметила Гайдучик. – Они чувствуют, кто их любит, кто незлобивый.

— Глупость, – вдруг сказал «ковбой». – Гитлер вон тоже любил собак и детей. Да дело в том, что любил он исключительно немецких собак и немецких детей. Да и то далеко не всех. Иначе не бродили бы у нас по лесам одиночные лагерные псы и не плакали бы немецкие дети…

«Нет, они все‐таки отравлены войной. А может, в этом и есть секрет всех последних событий? Айнзатцкоманда? Выселение деревни? Памятники расстрелянным? Кто знает? Всех затронуло. Даже Гончаренка с его язвительным добродушием. Даже Высоцкого. А Лопотуха? Может, и действительно не сумасшедший? И правда, почему исчезает?»

…Шли мы к Ольшанке уже в темноте. Нам с Высоцким выпадало идти вместе, остальные пошли другой дорогой.

— Да, – снова завел он свою шарманку, – и чего они все сцепились? По-моему, так живи тихо, хотя бы кучером, и никуда не лезь.

— Напрасно. Вы человек с умом. И с определенным стремлением к уважению.

Я вспомнил, как он отреагировал на «туземца» в Езно.

— Не лезу.

«Ну да, – подумал я. – Троюродного брата при поляках повесили в тридцать девятом. Неизвестно за что, и не исключено – связанное с политикой. Двоюродного немцы в Кладно в сорок четвертом. Тут испугаешься. Да только вспомни, сколько в войну погибло и не за политику».

А он, словно угадав мои мысли, сказал:

— Хоть сову о пень, хоть пнем о сову – сове все равно. И не хочу я этого. Отработал, помылся в бане или в речке, опрокинул стопку, поужинал – живу. Ночью проснусь – живу. Кони хорошо пахнут – аж смеюсь от радости – живу. И гори оно все ясным пламенем. Мне все эти головорубки – до…

Я лишь плечами пожал.

…На следующий день я, взяв ключ у Мультана, обследовал то подземелье под башней, где была решетка. Ничего необычного: та же пыль и та же щебенка. Разве только еще несколько заваленных ходов в неизвестность. Ей-богу, хоть ты ругайся.