Книга Катакомбы Парижа, страница 145 – Джереми Бейтс

Я сидел за столиком в «Макдоналдсе» в манхэттенском Чайна-тауне, допивал свой капучино и думал о Париже.

Воспоминания о тех днях накрывали меня все еще очень часто. Чем бы я ни занимался — стоял ли в очереди в банк, сидел ли перед компьютером на работе, принимал ли душ, — я мог внезапно обнаружить, что веду воображаемый разговор с Даниэль, или убегаю через мрак от Золана, или слушаю рассказ Кати про ее книжки.

Каким бы безумием это ни казалось, но проведенные в катакомбах два дня поглотили мои мысли до такой степени, что все предыдущие двадцать пять лет жизни превратились в какую-то жалкую заметку на полях.

Время особенно-то и не лечило. Прошло уже полгода с тех пор, как я покинул Париж, и все же я не мог с уверенностью заявить, что состояние мое существенно улучшилось. Меня по-прежнему преследовали кошмары, а спал я только с ночником. И все чаще и чаще разговаривал сам с собой. Нет, я вовсе не скатился до тех психов, что бродят по улице и бубнят себе под нос, а в следующий миг принимаются выкрикивать оскорбления. Однако, оставшись в одиночестве, я то и дело ловил себя на том, что бормочу — иногда что-то осмысленное, иногда нет. Обычно меня зацикливало на одном-трех словах, вроде «идиот» или «какого хрена», однако регулярность подобного явления в конце концов начала меня тревожить.

Хоть я убил Ганса и двух женщин, на которых напал у подземного озерца, а Даниэль прикончила Золана, французские власти так и не предъявили нам обвинений. Мы сотрудничали с ними в полном объеме, и в результате они сочли, что убийства мы совершили в целях самозащиты. По окончании семидесяти двух часов, максимально допустимого срока содержания под стражей, нас освободили. Я вернулся в свою квартирку, однако когда пресса встала лагерем у подъезда, собрал почти все свои вещички, ускользнул через черный ход и поселился в неприметном мотеле, где в целом мне удавалось оставаться вне поля зрения журналистов.

В течение двух дней состоялись раздельные похороны Роба и Паскаля. По понятным причинам обоих хоронили в закрытых гробах. В часовне, где проводилась поминальная служба по Робу, я лишь перекинулся парой слов с Даниэль, и на этом все, поскольку она почти все время держалась со своей сестрой, Дэв, братом и родителями Роба, прилетевшими из Квебека. Его девочки выглядели просто потрясающе — светловолосые, голубоглазые, наряженные в отделанные рюшем черные платьица. Они ни на шаг не отходили от матери.

На похоронах Паскаля во время надгробной речи не выдержал и разрыдался его брат, а сестра и мать были просто не в себе, особенно когда усыпанный цветами гроб опускали в могилу. Наблюдая за их душевными муками, я ощущал себя чуть ли не самозванцем — все-таки Паскаль никогда меня не любил. Но меня попросила прийти Даниэль, и я не смог ей отказать.

Городские власти кремировали Катю. Мне не хотелось, чтобы ее прах нашел пристанище на каком-нибудь складе или на кладбище для бродяг, так что я выкупил его в конторе коронера, и вместе с Даниэль мы развеяли его в Поминальном саду на кладбище Пер-Лашез.

На следующей неделе я вернулся в Соединенные Штаты. Мне было тяжело расставаться с Даниэль, но во Франции оставаться я больше не мог. Меня неудержимо тянуло домой. Мы с Даниэль обещали друг другу, что обязательно встретимся снова, но, думаю, ни она, ни я по-настоящему в это не верили. Я улетел в Сиэтл и поселился у родителей. Меня тут же принялись изводить предложениями заключить контракт — чуть ли не каждое агентство новостей и крупное книжное издательство страны жаждало заполучить эксклюзивные права на мою историю. Честно говоря, у меня в голове не укладывается, как люди, оказавшиеся вовлеченными в сенсационную кровавую сагу вроде моей, способны откровенничать в интервью или в книгах. Как вообще можно так обесценивать пережитое? Как можно, по сути, своими руками превращать его в развлечение? Роб погиб. Паскаль погиб. Катя погибла. Я ни за что не стану наживаться на их смертях — ни сейчас, ни через десять лет.