Онлайн книга «Жестокое сердце офицера»
|
Ребенок. У меня внутри ребенок от Ярцева! О, боги… — Мужчина… мужчина… — Да хватит меня держать, как теленка на привязи! Я хочу увидеть свою дочь! Дверь палаты распахивается с таким грохотом, что вздрагивает даже металлическая стойка капельницы. И я вместе с ней… Глава 72 — Так… ладушки. Оставлю вас наедине, а то этот треклятый Змей Горыныч спалит мне все отделение, — ворчит мам Альбина, поднимаясь со стула как раз в тот момент, когда внушительная фигура отца в наброшенном белом халате вырастает на пороге. Он вынужденно тормозит, встретив габариты старшей медсестры. — Вы мне тут, Дмитрий Анатольевич, порядки не наводите, — уличительно тычет она в него указательным пальцем. — Я и не на таких управу находила. Разорался на все отделение. Недовольно фыркая, Альбина Валерьевна сама оттесняет моего отца с порога и выходит из палаты. Отец лишь плотно сжимает губы и провожает ее тяжелым взглядом из-под нахмуренных соболиных бровей. И ведь молчит, умеет, оказывается, жаль только, что ко мне это не имеет никакого отношения. И я понимаю это в ту же секунду, как его взгляд примагничивается к моему лицу, спускается на руки перемотанные бинтами… и ожесточается еще сильнее. Даже ус нервно дергается. Тут и зеркало не нужно, чтобы понять, как ужасно я сейчас выгляжу. Впрочем… неважно. Я вообще сейчас не готова к битве с ним: мне страшно, больно и плохо. Меня надо обнимать, любить и целовать, а не вот это вот все. Протяжный вздох отца не сулит ничего хорошего, и я отворачиваю голову, чтобы не видеть его гримасы. Слышу хруст линолеума под тяжелыми сапогами отца, скрип стула, еще один вымученный вздох. По инерции сжимаю кулаки и ойкаю от укола боли… Хочется просто расплакаться от беспомощности. Атаковали со всех сторон. — Значит, так, Евгения, — гремит отец в тишине палаты, и я прикрываю глаза от сквозящего в его голосе раздражения. Кричать хоть и запретили, но он и без крика справляется. Прочищает горло. — Твоя самодеятельность на этом официально окончена. Поиграла во взрослую и независимую, показала характер отцу и хватит. Меня от твоей самостоятельности скоро приступ хватит. Не хватит тебя ничего, потому что сердца у тебя нет! Даже не спросил, как я себя чувствую! С ходу приказы свои. И я молча лежу и пыхчу, и тоже, между прочим, раздражаюсь через боль и панику! Ну как можно настолько не чувствовать своего ребенка?! Я, может быть, и сама теперь с удовольствием уеду! Улечу! Потому что если Ярцев… если он вдруг… то я не раздумывая! Слышу, как отец резковато встает и начинает своими шагами по вискам мне: топ-топ-топ-топ… — О чем ты вообще думала? Это север, мать твою! Или ты думала тут в снежки приезжают поиграть? Доигралась? — срывает его наконец, но он тут же тормозит себя, шипя вполголоса: — Чуть без рук и без ног не осталась, коза упрямая! Ты думаешь, я тебе зла, что ли, желаю? Да я хочу как лучше для тебя, дурында! Как же ты не понимаешь? И опять топает по палате вдоль и поперек, пока я прожигаю стену с обшарпанной краской мутным от слез взглядом. Плакать у него на виду тоже очень уязвимо, потому что он матерый калач и ему мои слезы побоку, да мне и самой обычно побоку, что ему там… но сейчас мне хочется другого! — Рапорт о твоем переводе уже у начмеда на столе! — чеканит он так, что слова от стен отскакивают и бьют прямо мне по голове. И, кажется, сейчас боль заполняет все пространство вокруг, и мне вот впервые все равно на всякие там рапорта, да и на службу тоже. Я, блин, беременна! Но отец не унимается: — И плевать мне на твои протесты, Женька, плевать на твои истерики и принципы! На все плевать, что там в твоей красивой головушке! Всю дурь вылечу, лично за тебя возьмусь! Как только оправишься, первым рейсом в Москву под отцовское крыло. Будешь у меня под присмотром, раз у самой мозгов не хватает беречь свою жизнь! И даже не вздумай открывать рот и спорить со мной, ты меня знаешь! — рубит он воздух тихой яростью. |