Книга Жестокое сердце офицера, страница 71 – Маша Демина

— Очень, — выдает он с нажимом, и на его квадратной челюсти проступают желваки.

А взгляд, дикий, горящий и искрящий говорит громче всяких слов. Будто «очень» даже на долю процента не передает то, чего он на самом деле хочет. Потому что под реваншем он точно не драку с тапками подразумевает. И то, как у меня внутри все откликается, долбит, пульсирует, гудит, твердит мне о том, что я хочу не меньше.

Уф…

Никогда не думала, что в минус тридцать может быть жарко. А мне сейчас очень.

Делаю глубокий вдох через нос, выдох, но мучительное томление только добавляет жара. Как-то недолго длится твой протест, Красивая. Слабачка.

Ярцев прочищает горло и проводит по лицу перчаткой, будто прочитал все мои непотребные мысли. Мне вот в его страшно заглядывать.

— Так, пошли давай, магазин скоро закроется.

Он протягивает мне руку, я опускаю на нее взгляд и снова на него.

— Хотите публично со мной пройтись за ручку по улице, товарищ лейтенант? — пытаюсь отшутиться, выходит нервно.

— Могу предложить свое плечо. Быстрее будет, чувствую, — ворчит он. — Выбирай.

Закусив нижнюю губу, протягиваю руку в варежке и вкладываю в его. Ярцев сжимает ее и уверенно подтягивает меня к себе.

— А в магазин зачем? — шепчу я, приближаясь к широкой груди Волчка.

Вижу, как дергается его кадык.

— У меня пусто. Угощать нечем.

И вот это «угощать нечем» что-то так и подкидывает мне порнушные кадры. Нечем ему, как же…

Все до нелепого неловко!

И вроде не сильно отличается от нашего первого раза по целям, тогда я осознанно понимала, на что иду, и сегодня вроде тоже понимаю, но по ощущением вообще не то! И это сдавливает, не дает нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть.

В магазин этот я даже не стала заходить. Такое ощущение, что у меня на лбу написано, куда и зачем меня ведут.

У отца для таких женщин одно определение — шлюха. Он и маму мою так называл, слышала во время их ссор. Ревновал жутко ее. И я какого-то черта оживляю его презрительную интонацию в голове и представляю, как ожесточился бы его взгляд, узнай он о моих похождениях.

Только не пойму, чем это хуже, когда замуж силком выдают?! Своего рода тоже проституция.

А чего ты решила отца-то вспомнить?! Иди давай!

Иду. И от каждого шага живот поджимается. И чувствую себя наивной и тупенькой. Не нравится мне так. Может быть, и Ярцев так себя чувствовал, когда инициатива была на моем поле. И шатало его потому. А теперь и меня шатает.

«Так, стой, Красивая!» — командует очнувшийся мозг.

Стою.

«А как стоять, если хочется к нему?» — с сомнением шепчет сердце. И бьется о ребра, как бы подталкивая меня вперед. К Ярцеву.

Прижимаю ладонь ко лбу поверх шапки.

«Домой иди!» — опять подает сигнал разумная часть меня.

«К нему?» — задает вопрос наивное сердце.

«К себе! — рявкает бесчувственный мозг. — И жди свиданий!»

«Идите все к черту!» — психует сердце, другое, то, что бьется между бедер.

Ой, мамочки. Это шиза, да?

Ярцев открывает дверь в подъезд, в одной руке пакет, тяжелый, чего он там набрал?

«А вот иди и узнай!» — требует пульс, тот, что между ног.

Ярцев оглядывается, не сразу понимая, что я отстала, с тревогой смотрит на меня, будто видит насквозь мою шизу, и одним только взглядом припечатывает «не вздумай бежать, догоню и в первом сугробе…».