Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 97 – Есения Серафим

По избе раскатился первый припев:

— «Ведьма я, эх, ведьма я, такая вот нелёгкая судьба моя!...»

Козловский, окончательно опьянев от зрелища и угарного мотива, лихо перемахнул через лавку. Его светлые глаза горели опасным блеском, он ухватился руками за край дубового стола и попытался было тоже запрыгнуть на доски прямо к Рите. Но Сербан, зорко следивший за каждым сестры, среагировал молниеносно. Брат коршуном бросился вперёд и мёртвой хваткой ухватил Козловского за плечо, силой осаживая назад.

— Стой, Алексей! Изволь остыть! — рявкнул Сербан. — На стол лезть не смей, покуда я тебе преображенские погоны не оборвал! Пей свою сивуху на лавке!

Козловский недовольно выругался, но под тяжёлой рукой Сербана отступил, усаживаясь обратно.

Ну, а Рита ничего из этого не замечая, продолжала своё безумство, танцуя так, как ни одна женщина этого века не могла себе позволить, да и вряд ли умела. Она отбивала ритм каблуками ботфортов, вскидывала ноги много выше дозволенного, раскачивалась и активно жестикулировала.

В зал стали набиваться новые зрители из тех гвардейцев, что не успели к спору и первому витку попойки. Они замирали разинув рот, а потом тут же спешили к столу, на котором экспромтом Рита давала концерт. А она как раз упивалась моментом, активно гримасничая, по сюжету песни.

Она не видела ничего и никого вокруг, в этот самый момент ощущая себя звездой на сцене рок-концерта. Рита задорно топнула ногой, её окончательно накрывала волна хмеля. Перед глазами всё плыло горячим маревом, стены избы опасно покачивались. Но восторг от свободы, ворвавшейся в этот другой мир, гнал её дальше. Она выкрикивала строчки, а преображенцы со смехом бухали кубками по столу и притопывали ногами.

— «И мой любимый навсегда жить остался у меня! И за мною по пятам он ходил и тут и там!..»

Почему-то прямо посреди этого пьяного офицерского гогота в зале вдруг прорезались тонкие, ядовитые смешки. Кавалеры, поймав смысл незнакомых куплетов про страдающего осла, мигом принялись коситься на Ивана. О его безумных выходках в адрес княжны Кантемир не знал только слепой. Потому они вдруг ухватились за строки из уст Риты, посчитав, что та, вероятно, таким своеобразным образом выдаёт всем историю их романа. Сам Долгоруков под этими взглядами ловил настоящее удушье.

Рита же, уже едва соображая, где верх, где низ, задыхаясь и шатаясь на скользком дереве стола, продолжала свой рок-концерт:

— «Я всё хотела как-нибудь облик милого вернуть, я старалась, как могла, но ничем не помогла!..»

Она уже кружилась так, что грозила слететь со стола, но из гвардейцев это волновало разве что только Сербана и Ивана, который был настолько мрачным, при этом с пылающими ярким пламенем ушами. Да ещё Пётр Алексеевич, который привстал со своего места и с улыбкой наблюдал за наставницей, правда без прежнего азарта. Он окидывал избу удивлённым и несколько взволнованным взглядом.

Маргарита же уже выкрикивала финал истории:

— «… что-то выпил, что-то съел, и бедняга околел!»

И вот тут, на самом последнем, финальном припеве, бледный Иван Долгоруков окончательно не выдержал. Его истерзанная за эти дни гордость рухнула с треском. Он не мог более выносить этих ядовитых смешков офицеров, улюлюканья Козловского и её безумного девичьего бунта при малолетнем Петре.