Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 144 – Есения Серафим

— Это что за варварская абракадабра?! — брат со смехом затряс исписанными страницами перед её носом. — Ты только погляди, Коська, что эта дура тут налепила! «Взаимовыгодное сотрудничество»?! «Блокировка активов»?! «Легитимность притязаний»?! Да ты ещё и «яти» везде невпопад наставила, а вместо гражданского шрифта у тебя церковные титлы вышли! В Сенате решат, что ты умом тронулась после своей лихорадки!

Рита растерялась. Видимо она слишком увлеклась современными формулировками, которые наткнулись на барочные обороты. Ей стоило колоссальных усилий не швырнуть в физиономию Матвея тяжёлую чернильницу. Она сидела, крепко сжав кулаки под столом.

Константин ехидно прыснул из-за плеча брата, кривя губы.

— Перед нами безграмотная молдавская дура, которая разучилась писать простейшие прошения! Убирайся во дворец, Мария, толку от тебя в судах никакого. Зови стряпчего, пусть этот пьяница переписывает её бредни на нормальное сенатское сутяжничество.

Ночь за окнами фрейлинского крыла тянулась бесконечно. Рита не спала. Она сидела в кресле у остывающей изразцовой печи, кутаясь в шерстяную накидку, и прислушивалась к каждому звуку из тёмного коридора. Да, днём она успела дать жёсткое напутствие Сербану и точечно ударила по тщеславию Ивана Долгорукова, заставив его кичиться знанием французского, но глухая тревога всё равно сжимала горло. Пётр Алексеевич уехал на эту гвардейскую попойку в Немецкую слободу, и Рита места себе не находила от волнения.

Около трёх часов ночи в прихожей раздался тяжёлый, испуганный топот гвардейских ботфортов. Дверь распахнулась.

Иван Долгоруков занёс в покои бледного, покрытого каплями холодного пота цесаревича. Фаворит сам еле держался на ногах, от него разило сивухой, табаком и конюшней, но на его помятом лице застыла какая-то лихорадочная паника. Великий князь в его руках выглядел безжизненной тряпичной куклой. Не успел Иван опустить цесаревича на шёлковый кушет, как измученный желудок Петра выдал клокочущий спазм. Мальчика вырвало прямо при Рите, безнадёжно испачкав ковёр и подол её домашнего платья.

— Вы! — в ярости выкрикнула Рита, вскакивая с места. Глаза её горели от гнева, она едва сдерживалась, чтобы не отвесить обоим гвардейцам по увесистому удару. — Вы что с ним сделали, ироды?!

— Мария Дмитриевна, клянусь Богом, не пил он! — прерывистым шёпотом запричал Иван, и в его глазах, устремлённых на неё, плескался почти детский страх перед её непринятием. Парень панически боялся навсегда потерять дорогу к её крыльцу. — Я сам у него кубок отбирал! Я псарей в шею гнал, коли они к цесаревичу со штофом совались! Я слово своё держал, Мария Дмитриевна!

Сербан, стоявший у косяка и вяло обмахивавший треуголкой грязный обшлаг кафтана, вдруг лениво подался вперёд. Братец картинно зевнул, но его раскосые глаза на секунду сузились, и он сделал Рите едва заметный, хитрый знак — короткий кивок и прищур левого глаза.

— Полно тебе орать, сестрица, — буркнул Сербан, пряча ухмылку. — Великого князя затошнило сразу после первой же чарки рейнского винца. Он и пригубить-то толком не успел, как его наизнанку вывернуло. Хвороба, видать, болотная напала.

Рита немного успокоилась. Её «рвотный барьер» сработал идеально! Чемерица, которую она тайно подсыпала в личный походный мешок цесаревича через Сербана, сделала своё дело. У мальчика выработался рвотный рефлекс на алкоголь.