Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 163 – Есения Серафим

Но вместо его тонкого, галантного капкана сработал топорный, жуткий механизм Данилыча. Светлейший не стал плести кружева, он просто раздавил её своим гвардейским сапогом.

Мысли путались, сменяясь глухими вспышками ярости и удушающего, первобытного страха. Рейнгольд с ужасом понимал, что эта черноволосая ведьма, поселившаяся на Миллионной, проросла в его душе слишком глубоко. Столько месяцев ледяной дистанции, столько ядовитых шпилек, раскалённых взглядов и мимолётных, сумасшедших искр в тёмных нишах — и всё это ради того, чтобы её тонкую, белую кожу рвала меншиковская плеть? Из-за его, Рейна, осторожных намёков и соглядатаев? Собственный эгоизм и жажда власти теперь жгли сердце невыносимым, ядовитым позором. Он, изысканный версальский кавалер, обернулся обычным палачом для женщины, которую безумно, до дрожи в суставах вожделел.

— Стой! — сорванным, диким голосом крикнул Рейнгольд, резко рванув на себя шёлковую занавеску и колотя тростью в стенку облучка. — Немедля стой!

Кучер испуганно осадил коней. Не дожидаясь, пока лакей спрыгнет на землю и откинет подножку, камергер сам с грохотом распахнул тяжёлую деревянную дверцу и буквально вывалился наружу, едва не подвернув ногу в ботфорте на наледи.

Ему нужно было остыть. Сбежать от этого удушливого кожаного плена кареты.

Рейнгольд быстрыми, неровными шагами вышел на пустынную набережную Невы. Февральский леденящий ветер мгновенно швырнул в его бледное лицо пригоршню жёсткой снежной крупы, сорвал пудру с тёмных растрёпанных кудрей и безжалостно крутанул полы его роскошного, расшитого серебром кафтана. Мороз обжигал кожу, но Лёвенвольде этого даже не замечал. Он упёрся ладонями в обледенелый парапет, глядя на скованную мертвенно-серым льдом реку.

Глухая, непреодолимая вина затапливала разум. Перед взором то и дело вспыхивала та сцена в карете, когда она, задыхаясь, с пылающими щеками, упрямо отталкивала его ладонями, а он упивался своей силой. Как она, должно быть, ненавидит его сейчас. Если бы она только знала, что он не хотел этой крови... Что его собственная махинация обернулась против него самого.

Но хуже всего была беспомощность. Действительный камергер двора, правая рука угасающей государыни, фаворит и гроссмейстер интриги — сейчас он стоял один на пронизывающем невском ветру и понимал, что не может повернуть время вспять. Он не может стереть эти шрамы с её спины. Всё, что ему оставалось, это глухая, злая решимость. Если Данилыч или Остерман посмеют сделать ещё хоть один шаг к её крыльцу, если её семье действительно пригрозят плахой... Рейнгольд Лёвенвольде сожжёт этот двор дотла, но больше не позволит ни одной живой душе коснуться Марии Кантемир. Капкан захлопнулся, но теперь в нём намертво застрял он сам.

Следующий день начался с густого невского тумана, который намертво затянул окна Миллионной. Дышать Рите по-прежнему было тяжело, лающий кашель то и дело разрывал грудь напоминая о ледяной воде меншиковского подвала. Терпеть это больше не имело смысла, и Рита с утра пораньше отправила Акулину в Главную аптеку за новыми травами.

Сама же она, превозмогая слабость и жгучую боль в изрезанной спине, упрямо уселась за письменный стол. Время не ждало: нужно было срочно строчить ответ от имени Карла к Елизавете, пока голштинская интрига окончательно не остыла. Сербан отсутствовал по делам гарнизона, а Антиох сидел в углу кабинета с книгой и лишь обречённо вздыхал, глядя, как сестра, едва удерживая перо дрожащими пальцами, выводит изящные французские строчки. Рита злилась на свою слабость, на дрожащую руку, но упрямо заставляла себя писать — эта переписка была слишком важной нитью, чтобы её упустить.