Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 162 – Есения Серафим

— Задание?! — Сербан отпрянул, и его лицо перекосило от бешеной, удушающей ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. — Так это ты... Ты подставил Марию?! Ты натравил на неё соглядатаев?! Она урождённая княжна Кантемир, её отец кровь за эту Россию проливал, а вы с Меншиковым решили со свету её сжить?! Сдали девку в застенки Данилыча ради своих чинов?! Высекли в подвале, как коня нерадивого на конюшне!

— Высекли?! — Рейнгольд Лёвенвольде вдруг осекся, его холёное, высокомерное лицо в одну секунду стало мертвенно-бледным, почти прозрачным под слоем пудры. Серебряная трость с сухим стуком выскочила из его пальцев, покатившись по паркету, но граф этого даже не заметил. Его глаза дико округлились от подлинного, леденящего ужаса. — Что... Что ты баешь, мальчишка? Какая плеть?!

Сербан дико, страшно усмехнулся прямо в его побелевшее лицо. Что точно произошло с Марией он не знал, но по тому, как безжалостно её сломали за одну ночь, Сербан сам обо всём додумал.

— А то ты не знал, граф! То-то ты её предупреждал в галерее поостеречься в эту субботу! Не знал ты, как поступает Александр Данилыч, когда ты сдавал Марию его ищейкам?! Спина у неё от плеч до поясницы в кровавое месиво порвана, она сутки в беспамятстве металась!

Лёвенвольде стоял неподвижно, словно его самого обухом по голове ударили. Его дыхание стало рваным, прерывистым, аристократическая маска разлетелась в щепки. Не выдержав тяжести собственного обрушившегося капкана, граф медленно опустил голову и спрятал лицо в ладони. Его плечи судорожно дрогнули под расшитым кафтаном. Весь его расчёт, который должен был запереть Марию в тактильный плен, обернулся для неё разорванным телом.

— Мне надо к ней... — глухо выдохнул Рейнгольд сквозь ладони, делая слепой шаг в сторону коридора.

— Вот уж нет! — Сербан жёстко выставил локоть, преграждая ему путь и упираясь рукой в его грудь. — К её дверям ты больше на фут не подойдёшь.

— Я должен её увидеть! Мне надо... — Лёвенвольде отчаянно попытался оттолкнуть его руку, его глаза горели сумасшедшим, первобытным мужским страхом и удушающей виной.

— Убирайтесь вон! — хлёстко отрезал Сербан, указывая гвардейской перчаткой на парадный выход. — Вон из этого дома, граф, пока я греха на душу не взял и шпагу об вас не испачкал! Пошёл прочь!

Карета тронулась, но глухой, захлёбывающийся стук колёс по заледенелому настилу мостовой лишь сильнее разгонял закипающую в голове бурю. Рейнгольд сидел в полумраке экипажа, зажав ладонями виски, но стены из дорогого сукна не спасали. Пространство душило. Ему казалось, что в лёгких совсем не осталось воздуха, а перед глазами упрямо застыло побелевшее, перекошенное от злости лицо Сергея и его страшные, хлёсткие слова.

Высекли. Как нерадивого коня.

Вся его безупречная, ювелирно выстроенная шахматная партия, каждый ход которой он так бережно просчитывал в дворцовых кулуарах, в одно мгновение рассыпалась в грязную, кровавую труху. Он ведь всего лишь хотел прижать её. Осадить эту гордую, невыносимую византийскую княжну, лишить её опор, запереть в безвыходный тупик, чтобы она сама, сломленная и беззащитная, пришла просить его о спасении. Он хотел стать её единственным избавителем, забрать этот непомерный долг, подчинить себе её ледяной, дразнящий разум.