Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 48 – Есения Серафим

В полумраке перехода её нагнал Рейнгольд Лёвенвольде. Трость мерно тюкала по дубовым половицам — этот сухой, ритмичный звук отдавался в висках, как отсчёт времени. Из-под треуголки виднелись тёмные волосы, слегка тронутые пудрой. Он остановился у высокого окна, за которым Нева катила свинцовые волны, и преградил ей путь. Серо-голубые глаза смотрели внимательно, с холодным, оценивающим прищуром.

— С добрым утром, Мария Дмитриевна, — ровно, без малейших интонаций произнёс граф. — Гляжу, лихоманка окончательно отступила. Вчерашний ваш бенефис в кабинете Петра Алексеевича с пушками Вобана был оригинален. Барон Остерман до сих пор пребывает в сильном затруднении.

Рита замерла. Она выдавила из себя спокойную, холодную улыбку, изо всех сил сдерживая дрожь в коленях. От его опасной близости по телу мгновенно прокатилась обжигающая волна адреналина, а внутри разгорелся настоящий физиологический пожар. Плотный, неуправляемый пресс чувств едва не сорвал её маску, но Рита упрямо держала осанку.

Граф сделал короткий шаг, лайковая перчатка лениво перехватила трость. Дистанция между ними сократилась до пары футов.

— Только Александр Данилович, кажется, твёрдо решил проверить глубину вашего ума, княжна, — без тени ухмылки заметил Лёвенвольде, глядя ей прямо в глаза. — Весьма шумно вышло с комодами в вашей спальне, не находите? Покои фрейлин редко подвергаются такому… тщательному осмотру слуг.

Внутри у Риты всё заледенело. Камергер знал об обыске Меншикова. Рита чуть склонила голову — не в покорности, а в насмешливом внимании, будто слушала отчёт о пустяковой оплошности.

— Слуги во дворце порой излишне ретивы, граф Рейнгольд, — её голос прозвучал ровно, как лезвие по льду. — Но мне казалось, что интересы Коллегии и покой государыни должны занимать камергеров куда сильнее, чем беспорядок в моих вещах. За моими вещами не извольте беспокоиться. Это всего лишь тряпьё. Позвольте пройти.

Граф медленно отступил в сторону, освобождая дорогу, и вежливо наклонил голову. Рита прошла мимо него твёрдым, размашистым шагом, не ускоряясь и не замедляясь — ровно так, как ходят те, кто не боится быть услышанным. Её спина оставалась прямой, а взгляд — устремлённым вперёд, мимо позолоченных рам и бархатных портьер.

Оставив камергера у панорамного окна, Рита направилась к покоям Натальи Алексеевны. Согласно распорядку, сейчас у них значилось совместное время. Она искренне надеялась, что двенадцатилетняя девочка поможет ей освоить эти бесконечные придворные танцы, сложные реверансы и прочие тонкости местного этикета, в которых человек из будущего оставался полным профаном.

Дойти до детской анфилады ей не удалось. У высокого окна Большой галереи Рита столкнулась с Елизаветой Петровной. Цесаревна была ослепительно хороша. Тяжёлый соболий мех окутывал её, словно мантия, и от него веяло морозной свежестью утренней прогулки. Но при виде Марии Кантемир в её карих глазах вспыхнула открытая неприязнь, резкая, как пощёчина. Видимо свежа ещё была память о том, как эта женщина ходила в фаворитках её покойного отца и едва не родила ему нового наследника в обход законных дочерей.

Елизавета преградила путь, лениво перебирая пальцами шёлковую ленту. Рита, погружённая в мысли, застыла в паре футов — и не склонилась в поклоне. Капризные губы цесаревны скривились.