Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 51 – Есения Серафим

В комнату вошёл Рейнгольд Лёвенвольде. Его трость мерно звякнула о половицу. Остановившись у края стола, граф скользнул по Рите взглядом — в нём читалось спокойное превосходство.

— Полно вам, Андрей Иванович, — ровно произнёс Лёвенвольде с певучим петербургским проносом. — Цесаревич бредит полками — так пусть командует оловянными солдатиками на латыни. К чему сухая строгость? Дайте Марии Дмитриевне явить свои таланты.

Остерман заметно изменился в лице от такой издевательской поддержки фаворита царицы. Он мгновенно раскусил манёвр: камергер намеренно потакал капризам мальчика.

Пётр растерянно переводил взгляд с камергера на вице‑канцлера — от неожиданной поддержки даже про пушки забыл.

От этого ехидного содействия прибалтийского лиса у Риты внутри всё перевернулось. Его опасная близость, безупречный разворот плеч и тонкий аромат французской лаванды подействовали как скрытый капкан. По телу мгновенно прокатилась обжигающая, удушливая волна адреналина, заставив сердце бешено заколотиться у самого горла. К бледным щекам упрямо прилил горячий, выдающий её с головой румянец.

Рита сцепила пальцы за складками юбки, гася дрожь. Внутренний голос сухо отметил:

«Он использует мои наметки как таран против Остермана. Не дрожи. Проигрывать нельзя».

Рейнгольд наклонил голову, и его язвительный взгляд снова скользнул по её лицу с сытым превосходством нарцисса, явно зафиксировавшим её мимолётное смущение. Рита коротко поклонилась, не поднимая глаз.

— Чертежи Вобана и план уроков на латыни будут готовы к завтрашнему утру, — ровно произнесла она, обращаясь прежде всего к Петру. — Прошу меня извинить — мне нужно завершить расчёты.

Цесаревич кивнул, пальцы его снова сомкнулись на оловянном коннике. Остерман лишь сухо повёл плечом — в этом жесте читалось молчаливое признание проигрыша.

Поздний вечер навалился на галерею удушливой сыростью, и в полумраке старинного коридора каждый шаг отдавался глухим эхом. Рита уже почти миновала Большой зал, когда её нагнал Рейнгольд Лёвенвольде. Трость сухо щёлкнула по паркету — резкий звук, похожий на щелчок капкана, — и камергер замер у панорамного окна, преграждая путь. За стеклом Нева катила свинцовые волны, будто отсчитывая секунды до столкновения.

— На удивление быстро вы оправились после горячки, Мария Дмитриевна, — ровно проговорил граф, не сводя с неё серо‑голубых глаз. В его голосе не было ни тепла, ни злости — только спокойная уверенность человека, привыкшего, что дорогу уступают. — Смелые прожекты в кабинете цесаревича… Неужто надеялись перетянуть Остермана на свою сторону одной фортификацией Вобана? В Коллегии не привыкли к дамским чертежам.

От его опасной близости по телу мгновенно прокатилась обжигающая волна адреналина, заставив сердце бешено заколотиться у самого горла. Тело предавало её, отвечая на магнетизм камергера настоящим пожаром. К бледным щекам прилил горячий румянец, выдающий её с головой. Граф сделал короткий шаг, сокращая дистанцию до пары футов. Наглец явно упивался своим превосходством.

Она сделала короткий, почти незаметный вдох, и внутренний голос из XXI века одёрнул её:

«Держи лицо. Не дай ему увидеть, как тебя трясёт».

Когда она заговорила, голос звучал ровно, жёстко и без церемоний.