Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 53 – Есения Серафим

Долгоруков бесцеремонно отодвинул шпагой лист с её наметками программы и уставился на Риту. Его ленивый, циничный взгляд скользнул по ней с ног до головы, ненадолго задержавшись на талии и в области груди, а потом он вдруг расхохотался — громко, оскорбительно, прямо ей в лицо.

— М‑да… Старовата, — бросил он, обращаясь только к Петру, словно Риты в комнате не существовало. — С собой такую зануду не берём. Петруша, брось ты эти бредни Данилыча. Забирай побрякушки — и по коням, они у крыльца застоялись. Марш, марш! Не женское это дело — мужчин учить.

Рита вздрогнула от такой пещерной наглости, но тут же подавила дрожь резким вскидом подбородка. Терпеть подобное на глазах у Остермана значило навсегда вылететь из ядра дворца. Она шагнула вперёд, голос прозвучал ровно, будто рассекая тишину.

— Порядок в этом кабинете, сударь, определяется волей Верховного совета, а не вашим кучерским задором. Если ваше кавалерийское высокомерие мешает отличить инженерный план фортификации от монастырской чепухи — так то беда ваших учителей. Уберите шпагу с моих листов. Мы заняты делом, которое послужит империи, пока вы изволите тратить время на конюшнях.

Молодой князь осёкся. Его весёлый смех оборвался на полувздохе, лицо пошло красными пятнами. От злости он подался вперёд, пальцы судорожно легли на эфес шпаги — металл глухо звякнул о край стола. Пётр Алексеевич замер, приоткрыв рот, глядя на наставницу с детским восторгом.

Долгоруков быстро справился с вспышкой. Смерив Риту бешеным взглядом, обещавшим скорую расправу, он демонстративно убрал руку от оружия, повернулся к цесаревичу и грубо схватил мальчика за плечо.

— Идём, Петруша. Нечего слушать эту бабу — кони заждались.

Пётр мгновенно сорвался с места: радостно подпрыгнул, сбрасывая на ходу учебный кафтан, и без оглядки метнулся к выходу. Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, оставив Риту и Остермана в звенящей пустоте разгромленного кабинета. В воздухе ещё висел стойкий запах табака — и глухая ярость, сжимавшая грудь.

* * *

Долгоруков увёз Петра на долгие четыре дня. Рита не находила себе места, но не знала куда пойти, чтобы решить этот вопрос. Не выдержав напряжения она в один из дней обратилась к Елизавете Петровне, но та лишь высокомерно хохотнула и резко высказалась в адрес самой Марии.

— Послушай, Кантемир, лихоманка тебя пощадила, да ума не прибавила, — процедила цесаревна, чуть склонив голову. — С каких пор молдавские княжны учат, как проводить досуг будущему государю? Держись подальше от мужских забав моего племянника. И поменьше спеси — займись лучше веером. А то, погляжу, совсем об этикете и внешнем виде позабыла.

Рита сжала пальцы в кулаки, но голос прозвучал ровно:

— Я отвечаю за образование цесаревича перед Верховным советом.

— А я отвечаю за то, чтобы при дворе не устраивали склок, — отрезала Елизавета и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Хуже всего было то, что Лёвенвольде будто охотился на неё. Он нарочно возникал в самых глухих переходах, лениво опираясь на трость, и каждый раз находил новую иглу, чтобы уколоть побольнее.

— Ну как поживают ваши редуты, Мария Дмитриевна? — протянул он однажды, преграждая путь в Большой галерее. — Слышал, ваш главный ученик предпочёл фортификациям Вобана общество борзых собак Долгорукова. Какая досада. Наверное, латынь оказалась слишком тяжела для одиннадцатилетнего ума. Или дело в наставнице?