Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 54 – Есения Серафим

Рита вскинула подбородок, пряча вспышку ярости за ледяной вежливостью.

— Мои чертежи дождутся своего часа, граф. А ваше неусыпное внимание к моим урокам выглядит… излишне суетным для камергера. Позвольте пройти.

— О, я лишь забочусь о том, чтобы вы не тратили свои выученные таланты впустую, — ехидно бросил он вслед.

Когда объявили о бале, нервы Риты натянулись до предела. В спальне Акулина молча достала тяжёлое парчовое платье тёмно‑красного цвета. Корсет затянули так туго, что перед глазами поплыли серые пятна, но Рита упрямо расправила плечи.

На приёме она первым делом подошла к трону. Екатерина Алексеевна сидела грузно, прикрывавшая тёмные пятна на щеках под слоем белил, будто сама была частью дворцового убранства. Пётр стоял чуть поодаль — и от одного взгляда на него у Риты внутри всё оборвалось. Кожа мальчика отливала нездоровой желтизной, под глазами залегли тёмные тени, а когда Рита сделала шаг ближе, в нос ударил резкий запах — пивной перегар и дёготь от табака.

Настоящий, первобытный ужас сковал её изнутри. В её двадцать первом веке за такое с ребёнком давно бы судили. Здесь же это было нормой — будничным, молчаливым насилием над сиротой. Мысли метались в голове:

«Это неправильно. Это дико. Как можно?»

А рядом, у кресла императрицы, застыл Лёвенвольде. Он лениво поймал её взгляд, и в груди у Риты что‑то дрогнуло — не от страха, а от этой невыносимой смеси гнева и беспомощности. Плоть вопреки разуму отозвалась на его близость горячей волной, и сердце забилось где‑то у самого горла. Граф едва заметно приподнял бровь, заметив её секундное смятение, и на тонких губах мелькнула тень ироничной улыбки.

Рита сделала глубокий вдох, преодолевая сопротивление туго затянутого тёмно‑красного корсета. Терять сознание посреди сияющего зала было никак нельзя. Оставив позади бледного, пахнущего перегаром Петра, она решительно направилась к трону императрицы.

«Если Меншиков и Остерман молчат, пока пацана откровенно спаивают, то хоть вдова его деда должна отреагировать,— вспыхнула слабая надежда. —Какая бы она ни была, она обязана прекратить это издевательство».

Екатерина Алексеевна сидела тяжело дыша под весом парадной парчи. Рита склонилась в выверенном реверансе, которому её вчера учила Наталья, и заговорила негромко, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ваше величество, простите мою дерзость, но здоровье великого князя внушает глубокое опасение. Третий день цесаревич проводит на дальних болотах с князем Иваном Алексеевичем. Мальчику одиннадцать лет, государыня. Ему дурно, от него разит вином, а Коллегия закрывает на это глаза. Умоляю, остановите Долгорукова, пока не стало поздно.

Императрица медленно повернула к ней отёкшее лицо. Её затуманенный болезненный взгляд на секунду прояснился, но в нём не было ни капли сочувствия — лишь глухое, царственное раздражение женщины, уставшей от чужих прожектов.

— Замолчи, Мария, — хрипло, со страшной одышкой оборвала её Екатерина, небрежно махнув пухлой рукой. — Не твоего ума дело — судить о забавах государева внука. Нам доносили о твоих новшествах в кабинете. Хватит с нас этой молдавской спеси. Уйди с глаз моих, Кантемир. Ступай прочь.

Подле трона тут же шевельнулся Рейнгольд Лёвенвольде. Его трость сухо звякнула о паркет, а серо‑голубые глаза скользнули по Рите — не как по женщине, а как по досадной помехе, которую пора убрать с дороги.