Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 56 – Есения Серафим

«Люэса… Ранний сифилис»,— с леденящим восторгом зафиксировала Рита, и её пальцы сами собой сжались. —«Вот чем ты награждаешь маленького будещего императора, гвардейская ты мразь. Вот твой смертный приговор, Ванечка. И теперь вся власть над ситуацией переходит в мои руки».

Всё это пролетело в голове Риты мгновенно, но она всё равно не смогла среагировать на действия Долгорукова. Иван действовал инстинктивно молниеносно. Не успело эхо от Ритиных слов затихнуть в полумраке галереи, как его пальцы мёртвой хваткой впились в её локоть. Рывок был такой силы, что тёмно‑красная парча роброна глухо треснула, а мыски туфель заскользили по навощённому паркету. Долгоруков яростно затащил её в нишу за позолоченной колонной и навалился всем весом, прижимая к холодному мрамору. Его лицо, перекошенное от ярости и животного испуга, оказалось в считаных дюймах от её лица.

В следующую секунду тяжёлая гвардейская ладонь легла на её горло, пальцы начали сжиматься. Китовый ус корсета безжалостно врезался в рёбра, перед глазами на миг поплыли серые пятна, а сердце забилось крупными толчками.

— Ты что же это мелешь, тварь византийская? — выдохнул Иван перегаром, сильнее вдавливая её в камень. — Да я тебя прямо здесь придушу, и никто не пикнет! Ссылкой мне грозишь? Моему роду? Да Данилыч по первому слову тебя и твоих щенков‑братьев в крепость запрёт — сгниёте там!

Рита судорожно вцепилась в позумент его обшлага, ногти скользнули по плотной ткани. Кричать было невозможно. Иван вдруг в ужасе оглянулся через плечо: в трёх шагах от ниши гремел оркестр, звенели бокалы, гости смеялись, фрейлины шуршали юбками, исполняя менуэт. Слишком много свидетелей крутилось у позолоченного карниза. Придушить её на глазах у Коллегии было самоубийством — и он это понимал, несмотря на все высокомерные угрозы.

Он неохотно, с ненавистью ослабил хватку, но ладонь с её шеи не убрал, прошипев ледяным шёпотом:

— Попробуй только ещё раз рот раскрыть при Петруше. Пикнешь хоть слово про псарни или про мои дела — из дворца по частям вынесут. Мой отец тебя живьём закопает, Кантемир. Ты никто здесь. Тень покойного царя.

Резко оттолкнув её, Долгоруков быстрыми шагами вышел из ниши, на ходу поправляя сбившийся шейный платок и натягивая привычную маску весёлого гвардейца.

Рита осталась у колонны, хватая ртом воздух. Колени под парчой мелко подрагивали, но она усилием воли заставила себя не осесть. Внутренний голос Ланской впервые за вечер дрогнул от трезвой паники:

«Чёрт… Перегнула. Слишком хлёстко ответила. Вспылила как идиотка, забыв, где нахожусь. Этот щенок прав, Долгоруковы сейчас в такой силе, что сотрут меня в порошок за одно оскорбление клана. Одно слово Меншикову, и прощай программа обучения, прощай Антиох. Я действительно подставила себя под страшный удар».

Она попыталась пригладить растрепавшиеся локоны — и краем глаза заметила, что из полумрака галереи за их нишей всё это время наблюдал Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер лениво поигрывал набалдашником трости, а на его холёном лице блуждала понимающая, опасная ухмылка. Он видел всё.

Карета швыряло по раскисшим питерским дорогам. Рита сидела прямо, не цепляясь за сиденье, — пальцы лежали на коленях, спина была ровной. Вчерашний инцидент у колонны остался позади: теперь в голове царил трезвый, холодный расчёт. Данилыч прислал за ней на рассвете, и она успела просчитать каждый его возможный выпад ещё до того, как колёса остановились у крыльца.