Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 55 – Есения Серафим

От этого взгляда внутри у неё всё перевернулось и вспыхнуло. Накатила дикая волна жара, стирая из головы остатки хвалёного самоконтроля.

— Наша княжна, ваше величество, никак не выйдет из роли строгой наставницы, — произнёс камергер с той изысканной небрежностью, от которой у Риты внутри всё сжалось. — Мечтает превратить Зимний в фортецию Вобана, а цесаревича — в покорного школяра. Какая трогательная, но совершенно неуместная забота. Позвольте, государыня, я провожу эту… усердную даму, дабы она не докучала вам своими страхами.

Екатерина лишь тяжело прикрыла веки в знак согласия.

Лёвенвольде шагнул вперёд и железной хваткой перехватил локоть Риты. Не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Сквозь плотную ткань платья она почувствовала твёрдость пальцев — как кандалы, только невидимые.

— Не сопротивляйтесь, княжна, — тихо, почти ласково проговорил он ей на ухо, пока в зале набирали силу торжественные аккорды. — Вы и так уже сказали слишком много.

— Куда вы меня тащите, граф? — сквозь зубы процедила Рита, упрямо вскидывая подбородок.

— На танец, Мария Дмитриевна, от которого вы не имеете права отказаться перед лицом государыни, — ехидно шепнул он ей прямо в ухо, обжигая кожу лавандовым дыханием и крепче сжимая её дрожащую ладонь. — Явный конфуз выйдет, если вы сбежите. Посмотрим, так ли хороши ваши ноги, как ваш дерзкий язык.

Внутри у Риты всё похолодело. Она ещё не успела разучить и половины шагов этого проклятого танца. Опозориться прилюдно — значит навсегда похоронить свой авторитет. Рита резко остановилась, превозмогая слабость в коленях, и прижала ладонь к тугому корсету.

— Оставьте меня, граф. Меня душит кашель… Болотная лихоманка ещё не отступила. Я не смогу сделать и шага в этой душной зале.

Лёвенвольде вгляделся в её бледное лицо, и на его губах мелькнула ироничная улыбка человека, раскусившего блеф. Но развивать сцену прилюдно он не стал — лениво отпустил локоть и, вежливо поклонившись, растворился в толпе.

Рита метнулась в тень Большой галереи, но у позолоченной колонны дорогу ей бесцеремонно преградил Иван Долгоруков. Его смазливое лицо было хмельным, взгляд — наглым. Он шагнул ближе, загоняя её в угол.

— Что, Кантемир, не выгорел твой прожект у государыни? — ухмыльнулся он. — Я же советовал: забирай бумажки и марш в девичью. Нечего соваться к Петруше со своей латынью. Мальчик со мной поедет — на псарни, куда я укажу.

Рита почувствовала, как в груди вскипает ярость. Она балансировала на краю пропасти: одно лишнее слово — и Долгоруковы сметут её с дороги. Но холодный расчёт взял верх. Она встретила его взгляд ледяным спокойствием и бросила фразу, рассчитанную на то, чтобы ударить по самому больному — по сословной гордости:

— Ваша кавалерийская спесь, князь Иван, держится на поводке одиннадцатилетнего сироты. Но помните: когда этот поводок оборвётся, от всей вашей фамилии останется лишь кучерская ругань в сибирской ссылке. Вы обычный надсмотрщик, застрявший в чужом кабинете.

Долгоруков побледнел. Его ухмылка сползла, рот капризно приоткрылся — никто во дворце не смел говорить с ним так при свидетелях. Он рванулся вперёд, тяжело дыша перегаром, и в эту секунду Рита заметила деталь, которая всё меняла.

Шейный платок Ивана съехал набок, и под слоем пудры у обшлага мундира проступали грязновато‑багровые пятна розеол. В голове у Риты, набитой разного рода информацией, в том числе медицинскими справочниками, щёлкнуло тактическое понимание.