Книга Метафора, страница 243 – Константин Образцов

Небо хмурилось, как будто впервые разглядело вдруг Остров и увиденное ему не понравилось. Гронский долго шел по длинному Тракту в направлении, обратном тому, в каком мчался всего неделю назад, преследуя человека в черном. Впрочем, мчался тогда не он… или все-таки он?

Где-то среди переулков Верфянки Гронский почувствовал, что продрог и тело начинает потряхивать зябкая дрожь. Можно было вызвать такси, но он продолжил идти пешком, словно бы освидетельствуя места своих воспоминаний, перепутавшихся, как елочная гирлянда или провода сакраментальных дешевых наушников. Вот полицейский участок: он остановился, глядя на окна второго этажа, за одним из которых располагался тот стол, где он провел, как казалось, долгих три года. Интересно, кто сейчас служит начальником уголовного розыска Метасити? Какие жизни прожил до этого и кем был, пока не оказался на Острове? Вспомнился Леонидыч, хрипящий перерезанным горлом, горячая липкая кровь на руках: кто назначен его преемником? Переулки вывели к Третьему проспекту, по которому однажды в ночи он мчался, спасаясь бегством от обнаженной всадницы на белом коне, преследовавшей его в сопровождении двух зловещих назгулов, а дальше вышел на Площадь: вот тут упала сраженная пулей отважная Света, спасавшая женщину и ребенка, здесь Ингрид прятала от пулеметных очередей школьников за машинами, там изрешетили оператора и ведущую новостей. Сейчас пространство между Мэрией, Библиотекой и Домом культуры казалось необъяснимо зловещим. Если пройти направо, можно было попасть к колледжу, где училась Ванесса; налево, во Втором микрорайоне, находилась ветеринарная клиника Стеллы, но он пошел прямо, до Парка и его тенистых аллей, где гулял и с Ванессой, и Стеллой, и задавал им вопрос, на который когда-то не смогла дать ответ Эстер — та самая Эстер, которой никогда не было: чего вы хотите?

Или вот еще: кто я? Что называется мной?

Парк был тих и торжественен, как тишина перед боем часов, объявляющих полночь, и он ощутил странную привязанность к этому месту, к домам, улицам и деревьям, где не был собой, где все предопределено и личные решения не имели никакого значения.

Квартира Матвея встретила его, как будто не узнавая. Гронский переоделся: черной водолазки в его гардеробе не отыскалось, так что пришлось обойтись джемпером и надеть сверху пальто. Смеркалось; до выхода оставалось еще пару часов, и он провел их, сидя с бутылкой вина в темноте у окна, окруженный призраками чужих воспоминаний.

У лодочного ангара Гронский оказался ровно в девять часов. Прожектор ярко освещал низкий пандус и вход, но ворота оказались плотно закрыты. Вокруг не было ни души. Гронский чуть постоял, прислушиваясь к тишине, и постучал в створку. С той стороны лязгнул засов, в воротах приоткрылась небольшая дверь, за которой стоял Индеец.

— Привет, — сказал Гронский. — Вова здесь?

Индеец молча кивнул, открыл дверь пошире, пропустил Гронского внутрь и сразу же снова задвинул засов.

В ангаре все изменилось: ярко горели лампы, свисающие с потолка на длинных шнурах, исчезли все лодки, были убраны стапели, а в залитом светом пространстве столпилось десятка полтора человек — Гронский узнал таксиста Валеру с укладкой в стиле советского модника, конопатого санитара Славу, охранника из продуктового магазина и многих других. Когда он вошел, все повернулись к нему, замолчали и чуть расступились. Посередине ангара стоял Вова Якорь: он широко и приветливо улыбался, в отличие от Юли Волкодав, вперившей в Гронского мрачный взгляд маленьких блеклых глаз.