Книга Метафора, страница 90 – Константин Образцов

Белые чайки кружили над волнами, словно обрывки пены, подхваченные холодным ветром. Движение их было подобно качанию маятника гипнотизера, вращению спирали на магическом круге; кроме них, все замерло, все застыло вокруг: безразлично-серое низкое небо, холодная рябь свинцового моря и далекие скалы западной оконечности Острова, на которых едва различались штрихи решетчатой вышки, и угол серой кирпичной стены за окном, и грязноватые потеки на оконном стекле, и чешуйки шелушащейся белой краски на старой оконной раме, и присохшие к ней пожелтевшие обрывки бумаги — все казалось видением, мороком, созданным этим движением. Мне нужно было проникнуть в его тайну, прочесть скрытый код во взмахах крыльев, резких взлетах, падениях, поворотах, — и тогда наваждение исчезнет, и за его растворившимся покровом проступят контуры реального мира.

Но кто может быть уверен в том, что реально, а что иллюзорно?

Я моргнул и как будто очнулся от забытья. То ли метание бестолковых чаек действительно погрузило меня в подобие транса, то ли я задремал после тревог прошлой ночи, а может быть, просто хотел побыть в состоянии схожего с небытием покоя, чтобы подольше не оборачиваться.

Но я знал, что обернуться придется.

Под широким столом торчала пара длинных тощих ног в серых брюках и больших поношенных башмаках. Брюки задрались, открывая белые худые лодыжки.

— Кеша, ты закончил? — спросил я.

Ноги задвигались, и Кеша высунулся из-под стола. Он поправил большие круглые очки рукой в медицинской перчатке, немедленно изгваздав стекла кровью, ответил:

— Почти все, хочу только еще пару соскобов сделать, — и скрылся обратно.

Густые потеки, блестящие, как красноватый густеющий лак, широкими полосами и тонкими линиями тянулись с залитой кровью столешницы вниз по стенкам двух массивных тумб, собираясь в маслянистые лужи на рассохшихся половицах паркета. Тяжелые капли крови, разлетевшись по кабинету главы Старгородского сельского поселения, темными кляксами запятнали сероватую штукатурку низкого потолка, шкафы и разбитые стекла, спинку откатившегося черного кресла, желтоватые обои, грамоты с благодарственными письмами в рамках и начальственный портрет на стене, под которым на двух крюках совсем недавно красовалась двухметровая металлическая стрела старинного китового гарпуна. Сейчас этой стрелой, словно уродливый мотылек к картонке, был прибит к столу хозяин кабинета, Иван Ильич Семенцов, и здоровенное острие, пробив насквозь и его сухощавое тело, и толстую доску столешницы, торчало снизу, над бурой лужей натекшей крови, где и раскорячился Кеша, что-то соскребая с кромок зазубренного железа. До того, как попасть на Остров, он учился на криминалиста и теперь, наверное, рад был единственному за все время службы случаю применить на практике свои знания.

Характерный железистый запах крови смешивался с затхлостью пыли и застарелого табачного дыма. Под ногами тонко поскрипывали осколки зеркала и шелестели обрывки бумаг. Скромный кабинет разгромили с той же неистовой яростью, с которой кто-то изуродовал, а потом прикончил Ивана Ильича, человека пожилого, тихого и безвредного, которого сейчас сложно было узнать: глаза превратились в щелки, стиснутые иссиня-багровыми кровоподтеками, нос не просто сломан, а вбит между деформированными скулами, за приоткрытыми окровавленными губами виднелись обломки зубов, короткие седые волосы взъерошились и заскорузли от крови. Иван Ильич был распростерт на столе среди изорванных, побагровевших документов, ноги в коричневых стареньких туфлях свешивались по сторонам, а переломанные в суставах тонкие пальцы торчали, как лапки мертвого насекомого. Какой-то полностью залитый кровью листок бумаги был прибит гарпуном к груди, словно погашенный чек.