Книга Прах Барселоны, страница 29 – Джулия Лионе

Повздыхав и поохав, тюремщик выпустил звенья, все-таки отказавшись из христианского милосердия от намерения бить пленника по голове.

После этой беседы Анхель ощутил полное равнодушие к собственной участи. Мысли исчезли, видения не удостаивали более своим вниманием.

Потянулись сутки, недели, месяцы, годы – время перестало существовать для Анхеля. Он остался один наедине с крысами, мелкими жужжащими тварями, червями в отсыревшей духоте камеры крепости Монжуик. За все время с ним никто и словом не обмолвился. Он ждал смерти, но все барахтался в каком-то тупом полусне, где то и дело раздавались требовательные голоса, и где на него сыпался шквал ударов, которых он не мог отразить…

Бессмысленный его взгляд скользил по потолку, по черным от влажности каменным стенам без окон. Он наблюдал за стекающей струйкой воды. Та сочилась из отверстия на высоте десяти футов, ловко прокладывала себе путь по швам между камнями. И где-то рядом раздавался гулкий удар очередной капли о темную гладь зловонной лужи – затылком он ощущал дрожь каменного пола, точно палили из пушки.

«Раз, два, три, четыре… двенадцать, тринадцать… девяносто один, девяносто два… три тысячи одиннадцать, три тысячи двенадцать…» – бессознательно считал Анхель.

Что-то громыхнуло, сквозняк коснулся лица, он сбился со счета. Две громадные тени подхватили под руки, поволокли – мелькали стены, пылающие факелы в них, кованные железом двери. В воздухе стоял ор и чьи-то мученические стоны. Он едва перебирал ногами от слабости.

Наконец после небольшого подъема по лестнице он оказался в камере, освещенной тремя свечами. Несколько монахов сидели за продолговатым столом, в самом центре восседал он – главный инквизитор – Гаспар де Кирога, архиепископ Толедский, член государственного совета и председатель совета Индий.

— Назовите свое имя? – попросил тот тихо и почти беззвучно голосом человека, которому не нужно производить лишних усилий, дабы быть услышанным. Но Анхель продолжал рассматривать лица и одеяния офицеров, фалангистские нашивки и не обратил внимания на вопрос.

Кардинал, у которого на груди вместо креста было ярмо, пронзенное пятью черными стрелами, повторил просьбу. Анхель перехватил его взгляд, уловил движение губ, но вновь не ответил.

Третий раз прелат повторять не стал, сделал знак, и один из конвоиров привел Анхеля в чувство ударом приклада в спину.

— Имя? – спокойно произнес Кирога, когда Анхель поднялся.

— Чье? – наивно спросил тот, утирая кровь со рта.

— Твое.

— Но вы и сами знаете.

— Имя? – с непоколебимым спокойствием произнес Кирога еще раз.

Анхель покачал головой.

— Увы, не помню.

— Не помнишь? Или строишь из себя идиота?

— Если бы помнил, какой толк говорить. Участь моя останется неизменной.

— Ошибаешься, сын мой. Суд святой инквизиции напрасно оклеветан людской молвой, ибо наши вердикты сколь беспощадны к наглецам и упрямцам, столь же и милосердны к тем, кто, не оказав сопротивления, поведал всю правду.

— А как быть тем, кто не столь догадлив, сколь вам необходимо? Ибо правда-то вам нужна лишь та, что установили вы сами.

— Знаешь ли ты, сколько раз звучало это заблуждение в сиих стенах?

— Заблуждение ли это, ежели столько раз оно звучало в сиих стенах?

Анхель с удивлением обнаружил в себе силы на колкости. Но на кардинала его сарказм не действовал. Голос не дрогнул яростью, края рта не дернулись от гнева. Лицо было мертвенно, непроницаемо, как посмертная маска.