Книга Лучше не верить, страница 23 – Виктория Шмелева

— Глафира Андреевна, простите мою дерзость, но могу ли я переговорить с вами наедине? – Федот Макарович поправил сбившийся шейный платок. – Всего лишь несколько минут вашего драгоценного времени…

— Д-да, разумеется, – еще больше смутилась Глафира. – Слушаю вас, сударь!

— Ну, раз так, то мы, с вашего позволения, оставим вас, – с облегчением изрек Гордей. – Идемте, Изабелла, не будем мешать.

Неторопливо ступая, он увел за собой оглядывающуюся княжну Шабурову.

Глафира Ступникова

1840 год

Глафира ожидала чего угодно, но только не предложения позировать. Сначала она долго не могла взять в толк, что от нее требуется, ведь Худякин только что при ней заявил, что прибыл писать портрет Касьяна Петровича. Так при чем тут она?

— Покорнейше прошу меня простить, сударь, но не понимаю. Вы желаете писать меня вместе с графом Беляновым? – испуганно спросила Глафира. – Однако вы, верно, меня с кем-то путаете. Я ему не супруга. Его жена умерла много лет тому назад.

— Это вы меня простите, княжна. – Художник слегка поклонился. – Я веду речь о вашем, так сказать, персональном портрете. Это не касается ни Касьяна Петровича, ни его заказа.

Глафира, сколь могла твердо, заявила, что на такое несогласна: отец не даст дозволения и трат подобных не одобрит.

— Глафира Андреевна, прошу вас, не отказывайте мне! – Федор Макарович молитвенно сложил ладони. – Видите ли, всю жизнь свою я искал столь особенное лицо. Ах, если бы вы только могли вообразить, сколь мучительны были мои поиски! Я много лет замысливал написать дриаду, а модель все не находилась. И только не говорите мне, что, едва я ее обрел, судьба отнимает ее у меня!

Глафира, не зная, что сказать, невнятно пробормотала, что она не самая лучшая модель для портрета и вокруг найдется много иных, гораздо казистее и достойнее. Вон, хоть княжна Шабурова – особа весьма импозантная и пригожая. Хоть сейчас на картину.

— Нет-нет, смею вас заверить, сударыня, другие никоим образом не подходят, – запротестовал Худякин. – А с батюшкой вашим я все улажу, даю вам слово! И об оплате не беспокойтесь: я денег не возьму. Это, изволите ли видеть, занятие для души, а души профиту не имут.

На это у Глафиры не нашлось возражений. Но на сердце почему-то было маетно. К тому же, пусть живописец и обещал проявить бескорыстие (что само по себе уже удивительно!), неизвестно, как отнесется к этой затее папенька. Не ровен час, может и осерчать от такой новости, особливо после возлияний в честь именинника.

Пока шли к дому, Федот Макарович поведал о своем замысле изобразить лесную нимфу в человечьем обличье.

— Слыхали ль вы, сударыня, что дриады – единственные нимфы, которые смертны?

Он сбоку глянул на Глафиру. Та отрицательно покачала головой: и тут ненавистная мифология!

— Меж тем это подтверждено античными авторами, и неоднократно! – Живописец торжествующе поднял палец, словно в особости дриад была и его заслуга. – Согласитесь, сие удивительно! Вот вам и причина, по коей ваш покорный слуга вознамерился воссоздать на полотне такое всесторонне чудесное существо. А у вас, сударыня, такие необычные черты. А глаза! Я уже вижу их на холсте…

У Глафиры снова разыгралась головная боль – то ли от жары, то ли от болтовни художника, который не умолкал ни на минуту: по всему видать, идея прочно засела у него в голове. Когда он в очередной раз упомянул дриад, в памяти Глафиры забрезжили некоторые подробности из жизни нимф, и она резко остановилась: