Книга Лучше не верить, страница 41 – Виктория Шмелева

Домой Глафира вернулась в самом подавленном состоянии духа и проплакала бы, наверное, весь вечер, если бы не записка от Худякина с приглашением на следующий сеанс. Слава богу! У Глафиры отлегло от сердца, будто приглашение могло каким-то непостижимым образом помочь Гордею поправиться. Как бы там ни было, она немного приободрилась, кое-как подлатала остатками кружева пострадавший рукав, а поутру, не забыв проверить в ридикюле заветный гостинец, отправилась в усадьбу.

Дверь ей открыла Устинья, которой тотчас же была вручена банка с медом. На все вопросы о молодом хозяине служанка отвечала нехотя, как бы сомневаясь, стоит ли говорить.

— Вчерась к вечеру ему хуже сделалось, ох, сильно хуже, барышня! Горячка совсем одолела, не признавал никого, метался. Касьян Петрович уже хотели отца Дормидонта из церкви звать. Но Казимир Иваныч, дохтур наш, сказали: надо ждать. Ежели одолеет Гордей наш Касьянович хворобу, то зараз на поправку пойдет, – хмуро пробормотала Устинья. – А ежели нет, то… Сказали, утром видно будет.

Она махнула рукой, чуть не выронила Глафирин мешочек с медом и скрылась в боковом коридоре, шмыгая носом.

Глафира сама не помнила, как переоделась, как высидела сеанс, что говорил Федот Макарович и что она ему отвечала. Казалось, она сама в бреду и видит бесконечный сон, в котором нет Гордея, а есть только назойливые люди и бессмысленные дела. Выйдя из залы после позирования, Глафира остановилась, с трудом соображая, куда же ей теперь отправиться. И вдруг появилась Устинья с подносом, на котором были расставлены какие-то склянки и пузатый заварочный чайник. Теперь служанка глядела гораздо веселее, нежели с утра.

— Барышня! – устремилась она к Глафире. – Его сиятельство в себя пришли! Ему лучше! Даже вон, бульону откушали и чаю вашего с медом. Дохтур дозволил.

— Слава тебе господи! – выдохнула Глафира, сползая по стене на банкетку, и троекратно перекрестилась.

— За мед благодарят, – продолжала Устинья. – Кланяться вам велели.

— Кто? Доктор? – бестолково спросила Глафира.

— Да не доктор! Гордей Касьянович же! Ох, грехи наши… – Горничная покачала головой и отправилась по своим делам, звякая посудой на подносе.

Когда Глафира переоделась после сеанса и в ожидании Никодима пила чай в гостиной, туда заглянул Трифон. Повязки у него на руке уже не было. После укусов «ирода» Кастора осталось лишь два небольших припухлых шрама. Слуга поклонился и, понизив голос, произнес:

— Барышня, его сиятельство вас нижайше просят к себе. Желаете ли навестить?

— Гордей Касьянович? – встрепенулась Глафира. – Да полно, можно ли? Доктор разрешает ли? А что Касьян Петрович?

Она оглянулась по сторонам, словно хозяин дома мог прятаться за креслом, подслушивая разговор, и тут же сообразила, как глупо выглядит. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, Глафира закашлялась, и на глазах выступили слезы.

— Касьян Петрович отбыли по делам-с, – слуга поглядел искоса, словно раздумывая о чем-то. – Казимир Иванович дозволили-с. Ежели вы готовы, я провожу.

Глафира поднялась и на ватных ногах двинулась за Трифоном, стараясь успокоить сбившееся дыхание. О чем говорить с молодым графом, она не представляла. Зачем он ее позвал? Неужели поблагодарить за гостинец? Но ведь он уже передал все через Устинью. Что же тогда? Они с Гордеем в последнее время двух слов друг другу не молвили, и Глафире с каждым шагом становилось все более не по себе, словно ее вели на смотрины к незнакомому человеку.