Книга Лучше не верить, страница 38 – Виктория Шмелева

— Полно вам, батюшка! – ответствовал Белянов-младший, стуча зубами. – Все живы-здоровы, бояться нечего.

— Живы-то здоровы, но раны надобно обработать. – Старый граф заботливо укутал сына теплым пледом. – Сейчас же пошлю за доктором.

— Пустяки, не нужно Казимира Ивановича беспокоить. – Гордей через силу улыбался, но плечи явственно подрагивали от холода.

Когда он откинул со лба мокрые волосы, Глафиры увидела на ладони широкую красную борозду, похожую на след кнута.

— Постой, Гордеюшка, а что с рукой твоей? – спросил его отец. – Это Кастор тебя, безобразник, так отделал? Все-таки добрался?

— Что вы, батюшка! Это поводком резануло. Кастор был душкою и вел себя прилично! Обещал больше не супостатничать. – Гордей посмотрел вниз. – Правда, брат?

Пес, весь перемазанный в песке, сидел возле своего спасителя, умильно улыбаясь. Услышав свое имя, он вскочил, завилял обрубком хвоста, пританцовывая на месте, а потом принялся вылизывать Гордею щиколотку. Картина вышла претрогательная. Вопреки опасливым предсказаниям Васятки и деда Прохорыча, Кастор не только никого не порвал, а, напротив, был настроен исключительно миролюбиво.

Глафира, хоть и смущалась ужасно, все же намеревалась подойти к Гордею, дабы выразить восхищение таким мужественным поступком. Но его уже обступили Лизонька, Арина Аполлоновна и где-то потерявшая свою черную мрачную шляпу Изольда Карловна. Девочка обнимала молодого графа за ноги, Арина бормотала слова благодарности, а гувернантка лепетала что-то восторженное на немецком, норовя приложиться к руке Белянова-младшего. Кастор же все нарахтился^[20] к Гордею на руки: вставал на задние лапы, подпрыгивал и потявкивал. Но его скоро улакомили, угостив конфетой, и увели. Глафира решила дать Гордею прийти в себя, сменить платье и отдохнуть, а уж потом подступать с беседами, тем паче теперь, когда и без того его утомили другие.

Потом всех, разумеется, пригласили на чай, и Глафире снова не удалось перемолвиться словечком с Гордеем. После визита доктора, который обработал раны, Белянов-младший, сославшись на усталость, откланялся и ушел к себе.

* * *

Во время следующего визита в усадьбу выяснилось, что Гордей Касьянович слег с простудою. Принесла эту печальную новость, конечно же, Устинья.

— Стало быть, барышня, занедужил барин наш молодой. Жар у него, – хмурясь, сообщила горничная. – Сильный жар-то! Казимир Иванович, дохтур, кажинный день ездит, примочки ставит, снадобья возит, а сам мрачнее тучи. Беда-то какая… Ой, господи, виновата я, так виновата!

Устинья скривилась, собираясь пустить слезу.

— Постой-ка, а ты здесь при чем? – удивилась Глафира.

— Ежели б я, дура, нож догадалась Гордею нашему Касьяновичу с собой дать, он бы с привязью Касторкиной не завозился и нутро бы себе не застудил в ентом пруду растреклятом. Эх, да что уж теперь!

Глафира присела на банкетку, стараясь унять сердцебиение. Неужели старухино предсказание сбывается? Нет-нет, нельзя думать о плохом! Черными мыслями еще больше бед накликать можно. А Гордей поправится, непременно поправится. Он поступил так благородно – за что же его наказывать?

Горничная же, вытирая глаза кулаком, принялась тихонько поскуливать. Глафира как могла постаралась ее утешить, и скоро та немного притихла, а потом, насупившись, произнесла: