Книга Лучше не верить, страница 45 – Виктория Шмелева

— Это что такое, друг ситный? Ты же мне обещал, что сегодня все будет завершено. Давши слово, держись, а не сдержав, готовься к порке!

Касьян Петрович громко щелкнул подтяжкой и засмеялся, довольный собственной шуткой.

— Тут надобно еще добавить… – начал Худякин, в присутствии графа растерявший весь свой менторский тон, которым пенял Глафире за неусидчивость. – Не всякий узрит, что сие есть символ, так сказать, аллегория, глубину коей…

— Э, нет, братец, – перебил его старый граф. – Я вот зрю, что довольно и с тебя, и с твоей модели. Эдак ты до второго пришествия тут будешь кистями елозить да краску переводить. Глафира Андреевна уже бледнее портрета сделалась и трапезничать отказывается, а мне из-за тебя перед Андрей Михайлычем ответ держать? Нет, сие не дело.

Касьян Петрович, не чинясь, оттер Худякина плечом и оглядел полотно весьма придирчиво.

— Никак в толк не возьму, где же тут нимфа-то? А, любезный ты мой Федот Макарыч? Или я чего-то не разумею, или здесь парадный портрет, коих у меня все горницы полны. Что-то я никаких тайных смыслов тут не усматриваю, и символов не видать ни единого. Фон темноват, а девица бледна до ужаса. Вот и все, прости господи, аллегории.

Вид у живописца сделался совершенно несчастный. Он попытался было возразить, но Белянов-старший лишь махнул на него рукой и снова вперился в холст.

— Но, сказать по чести, сходство с моделью определенно имеется, однако с… Как ее бишь? С художественностью ты малость пересолил, это к гадалке не ходи. Глаза, вон, с кого-то другого срисовал. Признавайся, не с нашей ли Устиньи? А то ей процент надобен!

Граф снова захохотал, подмигнув горничной, которая как раз зашла забрать кофейник и чашки. Устинья застыла на несколько мгновений, таращась куда-то в окно, потом моргнула, покосилась в сторону картины, но подойти не решилась и, подхватив поднос с посудой, шмыгнула в дверь.

— Глафира Андреевна, извольте же наконец сами полюбоваться!

Отсмеявшись, Касьян Петрович решительно развернул холст, и Глафира ахнула. В ракурсах она не разбиралась, в художественности – тем более, но было в портрете что-то завораживающее. На первый взгляд это просто девушка в нарядном платье, которая показалась Глафире незнакомой. Вроде бы та же прическа, что и у нее, но кожа бледная, поблескивающая, с золотистым подсветом. Тонкие руки и худые плечи, которые Глафира всегда считала костлявыми, на портрете выглядели округло и нежно. Платье и фермуар вкупе с прямой спиной и гордым очерком рта сообщали образу величавое достоинство. Ненавистный шрам был на месте, но Федот Макарович сжалился: передал его лишь намеком, и непосвященный зритель, даст Бог, не заметит его и вовсе.

Несмотря на достоверность в деталях и схожесть черт, эта дама лишь отдаленно напоминала модель, с которой ее писали. Взгляд совсем другой, какой-то нездешний. По крайней мере, не тот, что Глафира привыкла встречать в зеркале. На фоне темного леса глаза дамы казались черными и смотрели прямо в нутро наблюдателю, как ни повернись, и оттого сразу делалось не по себе. Скрытая сила в них горела, уверенность. Может, в этом и состояла аллегория?

Нимф Глафире ранее видеть не доводилось, однако от дамы на портрете, хоть и наряжена она была по-современному, веяло чем-то недобрым и нездешним, словно она надела чужую личину. А что скрывается под ней – бог весть. Красиво, но боязно. Глафире захотелось накинуть теплую шаль, а фермуар на шее вдруг стал холодным. Однако даже отдаленно быть похожей на такую даму было приятно.