Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 53 – Ефимия Летова

— О чём это вы?

— Где ты взяла нейтрализатор?

— Купила в лавке на углу. Там, где продаются леденцовые индюшки и прочая чепуха.

— Не смешно.

— Нет никакого нейтрализатора, вам показалось. Просто хорошенько помылась.

Мортенгейн рыкнул, но тут же успокоился, хотя спокойствие это было явно наносным.

— Чем ты занимаешься всё то время, что проводишь без меня? Как тебя зовут? Какого цвета твои волосы?

— Живу… учусь. Зачем вам моё имя? Мы же договорились не обсуждать это. Времени остаётся всё меньше, буквально на донышке. Скоро этот морок пройдёт, и мы вернёмся к нормальной обычной жизни. Ведь так?

«И вы тратите время на разговоры»

— Обслуживающий персонал Храма? Откуда ты взялась?

Этак он и до мысли о вольнослушателях дойдёт…

— Вы любопытны, как девчонка, профессор.

— Как ты выглядишь? У тебя есть веснушки на носу? Родинки?

— Ничего особенного во мне нет. Бледная поганка, вы были совершенно правы.

— Врёшь.

— Вру, немного. Но в ночь болотника не выбирают, красивая или не очень, разве не так, профессор? Идите ко мне. Вы же слышали, как щёлкнул замок… Ждём ли мы сегодня очередных гостей? Я взяла с собой кочергу. Вон, в углу стоит.

Он не ответил и стремительно преодолел разделявшее нас расстояние. Ткнулся носом мне в шею, втянул ноздрями воздух.

— Скоро будет ночь падающих звёзд, праздник такой, для успевающих студентов… ну, наверное, ты знаешь, — Мортенгейн вдруг извлёк из кармана прямоугольник плотной глянцевой бумаги, точно такой же, что принесли мне утром, с золотым оттиском, втолкнул в ладонь. — Приходи. Боги тёмного горизонта… Я хочу чувствовать твой настоящий запах. Его отсутствие… сводит меня с ума. Когда я тебя не касаюсь, мне кажется, что ты исчезаешь.

— С чего это вдруг такая щедрость? — вздохнула я, думая о том, что по справедливости одно из двух приглашений стоило отдать Аглане… Но как же не хотелось!

— Вдруг я узнаю тебя среди других.

— Могу топать и пыхтеть, — я сунула приглашение в карман, едва не ляпнув «спасибо, у меня уже есть». — А чего ещё вы хотите, профессор?

— Вернуть зрение и увидеть тебя.

— Это бы вас не спасло. Я просто приказала бы вам не открывать глаза. Не открывайте глаза, профессор…

Его губы скользнули по моей скуле к подбородку. Проложили дорожку к вороту платья. Руки торопливо расстёгивали пуговицы на спине. Ладони смяли мою обнажившуюся грудь, а потом принялись кружить вокруг, язык коснулся соска.

Мортенгейн усадил меня на учебную парту. Недовольно рыкнул, сдвинув единым движением две парты вместе. Влечение пройдёт… оно непременно пройдёт, но память-то останется. Каждый раз, заходя в эту аудиторию, я буду вспоминать всё, что мы делали здесь. Его губы, втягивающие затвердевшие вершинки груди, жадные руки, властные прикосновения и эту сводящую с ума исполнительность. Сегодня Мортенгейн смог обуздать свою жадность и похоть, он был нетороплив, не пропуская ничего. Небрежно кинул на пол свою рубашку, жилет, а моё платье сложил с тщательностью опытной горничной. Я потянулась к нему губами, но профессор меня опередил. Опустился на колени.

Я смотрела на его тёмную макушку сверху вниз. Колючая щека, подбородок — кажется, он не брился с аттестации — кольнули внутреннюю поверхность бедра.

— Вам это нравится, профессор? — прошептала я, выгибаясь дугой. Хотелось завыть по-волчьи на блёклую дольку тающей луны. Его язык прошёлся между влажных складочек, задержался на горошине клитора. Я вцепилась ему в плечи, чувствуя непривычные нежные настойчивые касания, от которых низ живота содрогался мягкими сладкими судорогами. Застонала, когда упругие губы втянули чувствительную плоть.