Книга Чайная роза Босфора, страница 17 – Мария Шарикова

— Она знает, о чём говорит.

Голос Лейлы раздался у меня за спиной, и я не вздрогнул только потому, что привык к её манере подходить бесшумно.

— Я заметил, — ответил я, не оборачиваясь.

— Ты заметил больше, чем хотел показать. Я видела твоё лицо, Эмир. Ты смотрел на неё так, словно впервые увидел что-то интересное за много месяцев.

Теперь я обернулся. Лейла стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением спокойной иронии, которое всегда выводило меня из себя и одновременно внушало уважение. Она была единственной женщиной в этом доме, если не считать матери, которая говорила со мной без подобострастия и без боязни. Возможно, потому, что она вообще никого не боялась. Или потому, что ей было нечего терять.

— Ты слишком много видишь, — нахмурившись сказал я.

— Это мой недостаток. — Она пожала плечами и опустилась на диван, не спрашивая позволения. — Но ты не ответил.

— На что?

— На то, что ты о ней думаешь.

Я снова отвернулся к окну. Босфор сегодня был серым и неспокойным. Над проливом собирались низкие облака, и ветер гнал по воде мелкую рябь, в которой отражались купола мечетей на том берегу. Я смотрел на эту воду и пытался подобрать слова, которые не выдавали бы меня с головой.

— Думаю, что она не та, за кого её выдают, — произнёс я наконец. — Русское посольство описывало её как тихую, благовоспитанную девицу. Ты сама видела — она не тихая. И её воспитание… Не вполне обычное. Я никогда не встречал княжон, которые разбирались бы в сушке чайного листа.

— Может быть, ты просто встречал не тех женщин?

Я хмыкнул. Лейла умела говорить вещи, которые звучали как шутка, но не были ею.

— Дело не в чае, — сказал я, отходя от окна. — Дело в том, как она держится. Она приехала в чужую страну, к чужому мужчине, которого никогда не видела, в дом, где никто не говорит на её языке, и она не боится. Она не плакала, не дрожала, не опускала глаза. Она смотрела на меня так, словно это я был гостем, а она хозяйкой.

— Это тебя задело?

— Это меня насторожило.

Лейла помолчала, перебирая пальцами кисточку пояса. Потом подняла на меня свои глаза. Тёмно-медовые, глубокие, слишком много понимающие для женщины её возраста и положения.

— Ты боишься, что она окажется умнее, чем тебе хотелось бы, — сказала она тихо. — И что она не станет сидеть в гареме, вышивать и ждать, пока ты соизволишь обратить на неё внимание. Ты боишься, что она потребует от тебя большего, чем ты готов дать.

— Я ничего не боюсь, — сказал я резче, чем следовало.

— Тогда почему ты злишься?

Я открыл рот, чтобы возразить, и осёкся. Потому что она была права, чертовка, как всегда была права! Я действительно злился. Не на княжну, на себя. На то, что она сумела задеть меня за живое за какие-то четверть часа, хотя я дал себе слово оставаться равнодушным. На то, что её необычные глаза и странные речи о чае зацепились где-то в моём сознании и не желали оттуда уходить. На то, что я смотрел на неё и думал не о торговом договоре, не о воле султана, а о том, как она поведёт себя завтра, и послезавтра, и через месяц, когда привыкнет к этому дому и перестанет притворяться покорной.

Лейла поднялась с дивана и подошла ко мне. Близко. Так близко, как не позволяла себе ни одна другая женщина в этом доме. Положила руку на мой рукав.