Книга Чайная роза Босфора, страница 20 – Мария Шарикова

Она не плакала. Она вообще никогда не плакала. Она говорила о своей возможной смерти так же спокойно, как другие говорят о погоде. И это спокойствие убедило меня больше, чем любые слёзы.

— Ты можешь остаться, — ответил я. — В этом доме ты будешь под моей защитой. Но тебе придётся найти себе занятие. Я не держу бездельников, а ты не из тех, кто хочет жить из милости.

Она кивнула. И нашла занятие. Не одно, а множество. Она стала управлять моим домом, потому что моя мать, Гюльназ-ханым, была слишком стара и слишком больна для хозяйственных хлопот. Она взяла на себя переписку с французскими и английскими корреспондентами, потому что её французский был почти так же хорош, как мой. Она стала моими глазами и ушами в той части османского общества, куда мужчине не было доступа, — среди жён и наложниц, среди евнухов и служанок, среди тех, кто знал всё и не говорил ничего. Без неё я не смог бы сделать и половины того, что сделал за последние четыре года. И при этом между нами никогда ничего не было, в том смысле, в каком это обычно понимают. Ни прикосновений, ни поцелуев, ни намёков. Она была мне не сестрой и не любовницей, а кем-то, для кого в человеческом языке ещё не придумали слова. Соратницей. Спутницей. Человеком, который знает обо мне всё, и не осуждает.

Но теперь в доме появилась моя жена, и я не знал, как объяснить ей то, что сам не до конца понимал.

Я зажёг лампу на столе и разложил бумаги. Доклад из военного министерства: укрепления на Дунае требуют ремонта. Письмо от французского посла, моего давнего знакомого ещё по Парижу: он приглашал меня на званый вечер в следующий четверг и намекал, что некоторые члены дипломатического корпуса хотели бы видеть мою новобрачную. Проект торгового устава, тот самый, ради которого всё и затевалось: пошлины на русское зерно, пошлины на османский шёлк, квоты на чай и табак.

Чай.

Я отложил перо и усмехнулся собственным мыслям. Чай! Надо же было, чтобы моя невеста оказалась знатоком именно того продукта, который значился мелким шрифтом в приложении к договору. В основном тексте речь шла о зерне, о шёлке, о табаке, о товарах, которые имели стратегическое значение. Чай был мелочью, запятой в длинном списке, никто не обращал на него внимания. Никто, кроме этой странной русской княжны, которая с первого глотка определила, что наш чай пересушен, и не побоялась сказать об этом вслух, сидя в гостиной у незнакомых людей.

Что она ещё знает? Что она ещё умеет? И, что гораздо важнее, зачем русскому посольству понадобилось выдавать такую женщину за тихую и благовоспитанную? Они не знали о её… Особенностях? Или знали и намеренно скрывали?

Я потёр переносицу. Вопросов было больше, чем ответов, и это меня раздражало. Я привык к тому, что в любой ситуации владею всей полнотой информации. Сейчас же передо мной был человек, которого я не понимал, и это ощущение было сродни тому, что испытываешь, когда в знакомой комнате вдруг обнаруживаешь потайную дверь.

В дверь кабинета постучали. Коротко, сухо, по-деловому.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появилась моя мать. Гюльназ-ханым была из тех женщин, которые никогда не входят в комнату бесшумно, даже если хотят. Она заполняла собой пространство, не телом, хотя тело её с годами стало грузным, а какой-то внутренней силой, которая ощущалась физически. Сейчас она вошла, плотно закрыла за собой дверь и остановилась у края моего стола, сложив руки на животе.