Книга Чайная роза Босфора, страница 21 – Мария Шарикова

— Ты работаешь, — сказала она по-турецки. Это был не вопрос.

— Да, матушка.

— В день приезда невесты ты сидишь над бумагами.

Я отложил перо и откинулся на спинку кресла. Спорить с Гюльназ-ханым было бесполезно. Я усвоил это ещё в детстве, когда пытался объяснить ей, почему хочу учиться во Франции, а не оставаться в Стамбуле и не поступать на службу к какому-нибудь провинциальному паше. Она выслушала меня тогда, не перебивая, а потом сказала: «Ты поедешь, потому что я так решила». И всё. Моя учёба в Париже была устроена ею, а не мной. Она вообще устраивала в моей жизни куда больше, чем я готов был признать.

— Я ждал вас, матушка, — сказал я. — Присаживайтесь.

Она села в кресло напротив. Не на диван у стены, а именно в кресло, лицом ко мне, как садилась всегда, когда предстоял важный разговор. Некоторое время она молчала, разглядывая моё лицо с тем проницательным выражением, которое появлялось у неё, только когда она собиралась говорить о чём-то по-настоящему важном.

— Она не такая, как я ожидала, — произнесла наконец Гюльназ-ханым. — Эта русская княжна.

— Я заметил.

— Ты заметил больше, чем заметила я. Ты смотрел на неё, Эмир. По-настоящему смотрел. Я не видела, чтобы ты так смотрел на женщину с тех пор…

Она не закончила. Я знал, что она хотела сказать: «с тех пор, как мы потеряли твоего отца». Но отец умер пятнадцать лет назад, когда мне было тринадцать, и с тех пор я сам стал мужчиной в этом доме. С тех пор я отвечал за всё. За мать, за сестру, за земли, за имя, за будущее. И женщинам в моей жизни отводилось строго определённое место: приятное, но не обязательное; временное, но не постоянное.

— Я смотрел на неё, потому что пытаюсь понять, кто она такая, — сказал я спокойно. — Русские прислали мне жену, о которой я ничего не знаю. Это не та тихая девица, которую они описывали. Она разбирается в том, в чём не разбирается ни одна женщина, которую я встречал. И она не боится. Ты сама видела. Она не боится ни меня, ни тебя, ни этого дома. Меня это настораживает.

— А меня нет, — отрезала Гюльназ-ханым. — Твой отец, да упокоит Аллах его душу, тоже не боялся ничего, когда я впервые его увидела. Он стоял перед моим отцом и просил моей руки, хотя у него не было ни титула, ни состояния, ни влияния. Только глаза, такие же, как у тебя, и вера в то, что он добьётся всего, чего захочет. Мой отец сказал тогда: «Этот человек либо станет великим, либо погубит себя и тебя вместе с собой». Он стал великим. И она, твоя княжна, смотрит так же, как смотрел твой отец. Как будто этот мир принадлежит ей, и осталось только доказать это всем остальным.

Я молчал. Сравнение с отцом было неожиданным и не вполне понятным. Отец был для меня фигурой почти мифической. Я помнил его высоким, сильным, с такими же светлыми глазами, как у меня, и с таким же твёрдым характером. Он умер, когда мне было тринадцать, оставив после себя долги, которые я выплачивал потом годами, и имя, которое я должен был восстановить. Я не был на него похож. Я был расчётливее, осторожнее, циничнее. Я не верил в судьбу, в великие страсти и в то, что можно добиться всего, чего захочешь, просто потому, что ты этого хочешь.

— Ты хочешь сказать, что одобряешь этот брак? — спросил я, уходя от опасной темы.

— Я хочу сказать, что ты должен дать ей шанс. — Гюльназ-ханым подалась вперёд, и её серо-голубые глаза, так похожие на мои, упёрлись в моё лицо с требовательной настойчивостью. — Ты получил жену не по своему выбору. Хорошо, Аллах свидетель, я тоже не выбирала твоего отца, это сделал за меня мой отец. Но из этого выросло… Выросло всё, что у нас есть. Ты. Айше. Этот дом. Наше положение. Всё началось с брака, который мы оба считали навязанным. А закончилось тем, что я плакала над его могилой десять лет и не вышла за другого, хотя мне предлагали.