Книга Чайная роза Босфора, страница 22 – Мария Шарикова

Я отвёл глаза. Мать редко говорила об отце, и каждый раз, когда она это делала, я чувствовал себя неловко, словно вторгался в ту часть её жизни, которая была закрыта для всех, включая меня.

— Я дам ей шанс, матушка, — сказал я. — Но большего не обещаю.

— Большего никто и не просит. — Она поднялась, оправляя складки бархатного платья. — Я прошу только об одном: не суди её по себе. Ты привык думать, что люди всегда преследуют какую-то скрытую цель. Может быть, у неё нет никакой цели. Может быть, она просто хочет жить как все мы.

Она направилась к двери, но на пороге задержалась.

— И ещё, Эмир. Лейла.

Я напрягся.

— Лейла была тебе хорошим другом все эти годы, — продолжала Гюльназ-ханым, не оборачиваясь. — Но теперь у тебя есть жена. Подумай о том, как это выглядит со стороны. Для русской княжны. Для прислуги. Для тех, кто следит за нашим домом и ждёт повода для сплетен.

— Лейла член этого дома, — сказал я ровно, хотя внутри всё похолодело. — Так было и так будет.

— Я не говорю, чтобы ты её выгонял. — Мать обернулась, и лицо её было спокойным и печальным одновременно. — Я говорю, чтобы ты подумал о том, как объяснить это своей жене. Потому что рано или поздно она спросит. И если ты не ответишь, ответят другие. И их ответы могут тебе не понравиться.

Она вышла, закрыв за собой дверь, на этот раз мягко, почти беззвучно.

Я остался сидеть за столом, глядя на зажжённую лампу и чувствуя, как внутри медленно закипает глухое раздражение. Мать была права, как всегда была права, но от этого не становилось легче. Потому что она поставила передо мной задачу, которую я не знал, как решить.

Как объяснить новой жене присутствие в доме молодой красивой женщины, которая не является ни родственницей, ни служанкой? Как рассказать правду, не раскрыв того, что я поклялся хранить в тайне? И как сделать это так, чтобы не ранить ни одну, ни другую?

Я не знал. И это было самым неприятным из всего, что случилось со мной за последние месяцы.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За окном уже смеркалось. Короткий осенний день уступал место сумеркам, и на том берегу Босфора зажигались первые огни. Дом напротив, принадлежавший, кажется, какому-то армянскому купцу, светился жёлтыми окнами. Где-то далеко, со стороны порта, доносился протяжный гудок парохода, одного из тех новых паровых кораблей, которые всё чаще появлялись в проливе.

Я стоял и думал о том, что моя жизнь, ещё вчера такая понятная и устроенная, вдруг стала сложной. Я думал о женщине, которая сейчас находилась в комнате на втором этаже, о незнакомке с глазами, которые ничего не упускали, и с речами, которые ставили в тупик. Я думал о Лейле, которая четыре года была моей опорой и которая теперь, возможно, станет проблемой. Я думал о матери, которая сравнила мою невесту с моим отцом, и это сравнение почему-то не шло у меня из головы.

И ещё я думал о чае. О том, как она взяла стаканчик. Осторожно, почти благоговейно, и как её лицо на мгновение изменилось, когда она попробовала напиток. Это было лицо человека, который узнал что-то важное и принял решение. Я не знал, что именно она узнала и какое решение приняла. Но я чувствовал, что это решение каким-то образом изменит всё.

Я отошёл от окна и направился к двери. Пора было спускаться к ужину. Пора было посмотреть в лицо женщине, которая стала моей женой, и попытаться понять, кто она такая на самом деле.